ночью в вагоне.

      Йокогама уже давно озарена сиянием белоснежного, изящного, как хрусталь, спутника Земли, погружая в прелестные грёзы хрупкие домишка, большинство которых уже давно погасило единственные искусственные источники освещения. Внимательным и зорким персонам, что предпочли испытать приятное времяпровождение среди опасных, но до чего же грациозных кварталов портового города на свежем воздухе, быть может, удастся разглядеть сквозь оконную тьму маленький, отдающий слабым синеватым отблеском ночник, с аккуратностью поставленный на прикроватную тумбочку.       Грациозный особняк, отдающий величием от наичистейшего белёсого оттенка кирпичных рельефов, сквозь мрак чёрных, как смола, коридоров и лишь слегка отличающихся зон, где, сквозь панорамные окна располагается зона, одарённая лунным сиянием. Здание, этажа так на четыре, мирно погрузилось в грёзы, мрачные окна не пугают ни одну живую, тёплую плоть, что могла бы бояться темноты и неизведанности смоляной, непроглядной пустоты. Разглядывая панорамные окна, расположенные в коридорах, как элемент стиля, никак не в состоянии быть отвергнутыми, что образуют изящную композицию, которой невозможно не восхищаться, можно мельком взглянуть на фигуру парня, решительно направляющегося по мраку. Ни капельки не боится загадочности мглы!       Пепельная коса, нежно отражающая лунное сияние, скопившая за тяжёлый рабочий день немало изменений, почёсываний, беспричинных поправлений, от которых появились «петухи», сбивающие столь уравновешенную и изящную композицию. Вроде как яркие, но во мраке ночи, померкшие и прохладные в оттенке янтарные гетерохромные глазки. Сухие, покусанные и бледные губы, что утомились целый будний день напрягаться для дурной и абсурдной улыбки. Аккуратные черты лица, слегка румяные щеки, но до чего же бледная кожа. Слегка поблёскивающий кончик носа и прелестная, с аккуратным кадыком шея, такая же бледная, но держащая на себе такую ношу, как аккуратную и профессионально выполненную подвеску из серебра.       Парень ловко мелькает среди панорамных окон, отблёскивавший лунный свет, словно светоотражатель. Белёсые, выбившиеся из причёски волоски, что спадают на глаза помимо чешет, тем самым вызывая «колючее», но забавляющее недовольство персоны. Крайнее мелькание сквозь тьму оконную, после чего фигура человека больше не явится в поле зрения ночных прогульщиков.       Дверь, дряхлая и пыльная, разрисованная с задней стороны различными надписями, бессмысленными мазками красок, будучи в некоторых местах и образующих какую-никакую композицию, открывается, перед этим будучи потерпевшей повороты ключа я замочной скважине. Дверь действительно стоило бы поменять, года так три назад, как только блондина заселили сюда, прокомментировав и прорекламировав это на наивысшем профессиональности уровне, а после отрыва фразу: «Это твой новый дом.».       Эспер вздыхает. Запирает дверь на старый ключ, задвигает дополнительные затворки, поправляя третью по счету, ибо та уже наполовину отвалилась, а ржавчина давненько рыдает на обладателя отвратительного номера, после проклиная всеми известными неодушевлённой железке ругательствами. Парень даже не собирается переодеваться. Папка с документами, что до сих пор была намертво прижата к груди, аккуратно, практически бесшумно, погружается на стол. Блондин устало выправляет пару прядок из причёски, после померкшим взглядом сверля мобильный телефон и выключенный фонарь старинного стиля исполнения. Не включая источник света, персона безжизненно, подобно трупу, падает на кресло, на секунды прикрывая янтарные радужки веками и набирая в легкие воздуха, да побольше, словно через считанные секунды он погрузится в оперное пение, подробно наблюдая за дирижёром оркестра.       Вибрации на столе от душераздирающих оповещений мобильника, что визжит о том, что на номер блондина кто-то звонит. Как же забавно, ведь подписан этот некто забавным и уместным в данном повествовании ником: «Ёжик–дирижёр». Пепельный лишь массирует висок двумя пальцами, в последний раз набирая грудью воздух, после флипая по экрану вверх зелёный значок принятия вызова. Слабая, уставшая, но успокаивающая и истинная улыбка заиграла на бледных устах.       – Гоголь! Это была проверка. Ты не должен был отвечать! – требовательный тон, характерный непоколебимому управляющему, но всё же, в услышанном можно было почувствовать тепло. Да, фраза на ином конце трубки была произнесена шепотом, но управляюще, подобно приказу. – Ты в порядке? – на то Николай лишь забавно, слабо смеётся, но подобное лишь способно согреть душу, ведь это не привычный смех психопата над не смешными шутками, причём собственно произнесениями, а обычный. Родной. – У меня связь скоро пропадёт. Не тяни, дурак!       – Каюсь-каюсь, я сдаюсь! – были бы силы, блондин бы поднял руки вверх в жесте отступления. – Ваше Великолепие, я абсолютно в порядке, – продолжает дурачиться Николай, хриплым голосом, как бархат, проговаривая слова и загадочно прошептывая некоторые буквы, за счёт сонливости. – Всё обыкновенно, мой ненаглядный Сигмик. А ты как?       – Через три дня уже встретимся, – Сигма замолкает на считанные секунды. Обыкновенное купе и поздний час. Сквозь незадвинутые шторы можно разглядеть мелькающие фонари в ночи, и, насколько эспер смог посчитать, сменяется новый источник света за новым каждые четыре секунды. В купе парень, на удивление, один. На столе красуется недопитый кофе, осторожно налитый в поездскую чашку с железной оправой. Лиловая сторона прядей волос Сигмы изящно, подобно хрупкому цветку, пропитывается лунным светом, что не скажешь о белёсой стороне композиции причёски, что грубо отражает любые попытки нежного сияния достать до шевелюры. Пропитанная ароматом лаванды футболка, любезно позаимствованная у Николая, растянутая и просторная, как и характерно пепельному, оголяет острые ключицы с бледной кожи путешественника. Пряди волос изящно спадают на экран телефона, яркость которого погружена в минимум. На экране лишь сменяется циферблат секунд их разговора. На циферблате местного времени Сигмы – 2:57. Это означает, что Гоголь не спит в районе 4 утра. Серебряные глазки сверкают нескончаемым счастьем, что, даже будучи уставшим, эспер на другом конце трубки не отклоняет звонок и продолжает мучаться. – Сегодня случайно кипяток на ребёнка чуть не пролил, когда это нечто начало трясти меня за волосы и кликать меня принцессой. Как думаешь, в порядке ли я, когда её проклятая мамаша решила, что я корм для ее агрессии? Хаха! – Сигма улыбается, щурясь и касаясь бледными подушечками пальцев до щеки, после аккуратно сворачивая костяшки в кулак и подпирая голову им.       – Хахах.. – задумчиво кряхтит Гоголь, после откидываясь на спинку дивана и скрещивая руки в замок, загадочно, даже дразня эспера на другом конце трубки, хмыкает и смеётся. – Ох, я бы уже прикончил и ребёнка, и его мать. Как ты вообще переживаешь столь отвратных соседей, м? Боже.. – Николай протирает глаза, тем самым образовывая неуместную дыру в его монологе. Но сонливость не оставляет его в покое. – Можешь узнать их имя и Дос-кун найдёт этих отродий в две секунды! Ну, а на роль исполнителя ступлю я.       – Как трогательно, – равнодушно, словно надувшись, произносит Сигма, тут же вздыхая и решаясь на новые рассказы, раз уж его слушают. – Ещё вот, вчера сидел на первом этаже, у меня нет соседей.. Представляешь! Хочу попить чай, а за стеной резкое трясение, словно кого-то туда впечатали! А потом идиотские стоны..тихие, конечно, но их слышно, – на этом моменте Гоголь заливается слабым смехом, а Сигма подмечает, точнее, предполагает как покраснели его уши от столь неловкого воспоминания. – Вот..тебе вот весело, а мне ни черта! Вот представь, в поезде..таким развратом заниматься! Я думал, я умру быстрее, на второй этаж забрался и даже наушники надел – всё бестолку! – двуколор теперь уже самостоятельно улыбается, находя происходящее забавным. Но, всё же, по большей части это отвратительно. – Я взял грибной роллтон ближе к вечеру. В три часа дня была остановка на 40 минут, а там одни курильщики! Кальянная какая-то, а не остановка! – Сигма вздыхает, набирая дыхание. – Зато я купил мороженое. И тебе взял пару вещиц, но это уже секретная информация! – двуколор ожидает споры и опровержения со стороны Николая, либо же типичный интерес, расценку, упрямость или хотя бы какую-то нуждающуюся Сигме реакцию. Пятисекундная пауза – один белоснежный фонарь промелькнул за окном. – Гоголь? Ты здесь? – Сигма уже успел предположить, что связь на железных путях покинула его.       В ответ послышалось уравновешенное дыхание. Сигма умолк, представлял, как пепельные пряди волос пораскинулись на столе, как бледная головушка Гоголя располагается на таких же необделённых меланином руках. Как его грудь в обыкновенной рабочей рубашке, а ранее, клоунском наряде, но без «Шинели», вздымается, а гетерохромные глазки прикрыты веками. Как лохматая чёлка освещается лунным сиянием, как бережно можно к ней прикоснуться, потрепать, на что Гоголь мог бы, подобно котёнку, пошевелится или просопеть что-то, словно промурчавши. Интересно, сколько же сегодня работал клоун в своём привычном образе, параллельно подразделяя свою должность на заполнение отчетов Фёдора и развлекателя посетителей казино? Николай настоящий супер-человек, способный делить свои обязанности, как минимум, на три, ибо прямо сейчас, в отсутствие управляющего Небесного казино на базе, он отважно заменяет его, дабы доходы и стратегия Достоевского никак не поколебались, для того, чтобы тот, не дай Бог, не сбивался со своего пути. Двуколор улыбается, тихо прошептав «Спокойной ночи» на улыбке и завершая вызов. Наушники благополучно снимаются с ушей, Сигма аккуратно кладёт телефон с ними под подушку и лениво, медлительно погружает голову на элемент постели. Парень задумался.

Надо бы застать Гоголя спящим по приезду.