Ave Maria

Гудит клаксон, ветер приносит запахи моря, которого здесь и быть не может. А вместе с ним въезжает во двор она, стройная, гибкая, ловкая, словно самая лучшая из написанных симфоний Чайковской. Молодая женщина с хлопком покидает машину и восторженным взглядом осматривается. Широкая улыбка в алом разрезе рта кажется до боли притягательной и красивой. И пускай Ленни Белардо признавал, что Кэтрин Деверё на первую любовь его была не похожа от слова совсем, в ней было то живое новшество, которого ему в старинных стенах не доставало. Она в несколько резких прыгучих отрывистых шагов подошла к нему. На вид не больше 27, на деле же может быть и старше. В итоге Ленни узнаёт, что Кэтрин — 33. По сравнению с ней он уже смиренный дряхлый старик, облачённый в сутану. — Интересно, кто, по-вашему, ближе к Богу? Я или вы? Вы, который верит, что единственный способен являть его волю и позволять воле других до него доходить? Она усмехается кокетливо и даже не пытается этого скрывать. Трясет копной коротких каштановых волос, и Ленни начинает понимать сравнение с Марией, да вот только Кэтрин на Марию плохо тянула — на Лилит и то больше, а может и на самого Сатану, обзаведшегося женским обличьем и юбкой впридачу. — Я нахожусь ближе всего к Богу. Соответственно, я несу его волю. Я и есть Бог. — В выражении «Бога можно обрести внутри себя» вы, Ваше Преосвященство, поняли главную мысль очень буквально. Нет, у неё определенно были не карие оленьи глаза, как по представлениям Гутиерреза были у Марии. У Кэтрин были темно-карие жгучие глаза. Полные скрытого огня, способного своей силой тебя сокрушить при надобности. Ленни тонко улыбается себе и своим мыслям. Кэтрин определённо подходило сравнение с огнём и ураганом. Она умудрялась включать в себе энергию от них двух, при этом не взрываясь. Определённо она — необыкновенная особа. Кэтрин прибыла сюда с одной определённой целью — получить наследство, которое было по праву и совести её. Насколько уж по праву, Ленни задавался закономерным вопросом, но что по совести — то сомнений не вызывало. За всю свою жизнь Кэтрин сделала вдвое больше для своего отца, чем братья и сестры. — Лишиться своей части наследства только потому, что я — протестантка, согласитесь, несправедливо, — фырчала она, словно тайно приговаривая: «этот старый дурак совсем тронулся умом, раз решил запихнуть так меня в другую религию». — Мир, как вы смели заметить, вообще несправедлив. — Ленни заложил руки за спину и проследовал за Кэтрин до её двери. Ей выделили отдельную комнату, соответствующую её новому статусу. И хотя все остальные монахини спали вместе, мисс Деверё умудрилась отличиться и здесь. Она не позволяла никому забыть, что она отличалась от всех здешних людей. — О, вам ведь это не понаслышке самому известно, верно, Папа? — Кэтрин подразнивающе щурится и Ленни мысленно задаётся вопросом, в какую из его уязвимых точек мисс Деверё пытается бить? Сиротливость или беспробудное тотальное одиночество? — Значит, вы радикально решили разобраться с вопросом несправедливости вашего отца к вам? — уточнил для проформы Ленни, игнорируя её вопрос. — Да. Я вроде бы здесь у вас на испытательном сроке. Я должна убедить отца, что подалась в католичество и стала набожной монашкой. Ну, если и не совсем набожной, то хотя бы католической. Ему и этого будет достаточно. — Два больших чемодана с вещами и один маленький смотрелись громоздким дополнением к крохотной комнате. — Как говорится, главное не быть, а казаться. — И всё это ради того, чтобы сохранить прежний стиль жизни кутилы, не знающей забот? — Она слышала и чувствовала в тоне Папы неодобрение, но едва ли он был способен её понять. — Вы тоже непреклонны и архаичны в некоторых вопросах, связанных с вашей и чужими жизнями. Можете считать, что я такая же. Да и, к тому же, у меня более благородные планы на мою часть наследства. — Хвастовства мисс Деверё было не занимать, но ей это даже было к лицу. Улыбка хитрая, словно у школьницы, придавала всему образу Кэтрин весёлого озорства. — Не поделитесь, случайно, какими же? — Ленни не заметил, как сам улыбнулся. — В другой раз, Папа. Сейчас мне надо немного обжиться и привыкнуть к новым правилам. — Кэтрин обвела глазами комнату и плюхнулась на узкую неудобную плоскую кровать. — Только обет бедности давать не буду, даже не думайте. Хочу быть вроде Матери Терезы — активисткой с необычной позицией. — То есть вы, как новичок, к нам на год? Придётся принять временные обеты. Если не бедности, то хотя бы целомудрия. — О, поверьте, Папа, здесь мало кто сможет во мне возбудить неправильный интерес. — Кэтрин комично обвела пальцем пространство, выпучив глаза, и Ленни покинул её со сдержанным смехом. Он прочувствовал, что не добавленное «кроме вас» буквально звенело между ними в воздухе. На следующий день он встретил её уже без косметики. Без вычурной красной помады, вне образа бунтарной протестантки, прикатившей прямо из Вест-Энда. Она была в белом, но даже белый цвет и отсутствие дорогой одежды не скрывали её взгляд. Самоуверенный взгляд, доказывающий, что она знает себе цену и знает, что не принадлежит полноценно этому месту и его правилам. Белый не скрывал настоящей натуры Кэтрин, как было с ним. Его белый цвет покрывал отлично. Как и отсутствие чего-либо под ним. Белый прекрасно скрывал внутреннюю пустоту. Другое дело, она. Ленни привлекала её убеждённость. Она знала, что такое Бог для неё. Какие у них взаимоотношения. Какое он занимает место в её жизни. У Кэтрин потому и не был потерянный взгляд, как у всех остальных. Она не искала спасения или себя, она уже прекрасно знала, кто она есть. Она пришла сюда временно, как циклон, как настоящее стихийное бедствие. Она вносила сумятицу в чувство собранности и в его мысли, даже если не старалась. А когда прилагала усилия, Ленни в пору было начать бояться. Ведь именно так начинается обоюдное увлечение. Ленни часто думал о карих бесовских глазах Кэтрин, выделяющихся на фоне невинно-белого одеяния. — Не думай, что мне не жаль моего старика. Через год он уже умрёт, поэтому пришлось все танцы с бубнами устраивать сейчас. У нас хорошие отношения, если не считать того, что я единственная в нашей ярой католической семье протестантка. Он этого не выносил, а сейчас и вовсе выдвинул условие, что: «если веру не поменяешь, из завещания вычеркну». Вот мне и пришлось прибегать к хитрости. Этот разговор завязался между ними так же неожиданно, как завязывались и все остальные. Они гуляли бок о бок во дворе, и он её слушал. Пытался понять и раскрыть эту женщину, кажущуюся лишь на первый взгляд такой, какая она есть. — Человечество всю жизнь восхваляет честность, ум, благородие, но пользуется совершенно обратными дарами и качествами. — Это не делает некоторых людей менее благородными. Да, ложь — это мерзко. Но что остаётся делать в мире, где справедливость только ею и приходится выкупать? Будто ты от меня так сильно отличаешься. Ленни невинно вскинул брови. Кэтрин закатила глаза. — Ты делаешь вид, что святой, но мы-то оба знаем, к чему тебе приходится прибегать, чтобы удерживать власть в своих руках. Ты — диктатор, Ленни. Ты ведешь игры, которые постоянно вгоняют людей в недоумение. Да, ты становишься главным, потому что только ты понимаешь, как они работают и как в них играть, но постоянно держать всё в своих руках и под контролем нельзя. — Я люблю говорить только о том, что понимаю. — Хмурая складка сохранилась меж его идеальных бровей. — Ты так много говоришь про Бога, но понимаешь ли ты его? Его истинную природу, хоть что-нибудь, что с ним связано? Открою тебе секрет, даже если нет, ты не первый Папа, который находится на грани подрыва его веры. — Кэтрин приблизилась и прижала ладонь к его груди, похлопав по ней. Она заглянула снизу вверх в его глаза, и сердце Ленни, кажется, впервые за долгое время забилось не так спокойно, как должно было. Ее взгляд словно по-настоящему смотрел ему в душу, в ту самую узкую скважину, в которую раньше был обращен лишь его собственный взгляд. — Перестань копаться у меня в мозгах, Кэтрин. — Он взял её руку и осторожно отстранил. Но уже тогда кончик его пальца ощутимо тесно прошёлся по её указательному пальцу. Говорят, любовь в людском понимании — это желание касаться. Ленни не любил трогать людей без надобности. И не любил, когда трогали его. Но к Кэтрин прикасаться было более чем приятно. Бархатная кожа, пока неиспорченная работами, лёгкие волоски, молочная гладкость… Для него, американца, любившего раньше лишь американских женщин, англичанка была своего рода таинством. Новым откровением от Господа, словно он выбрал её уста, чтобы с ним говорить. Кэтрин стали приглашать к нему во время разговоров с другими епископами. Во время встреч с кардиналом Войелло и коротких перерывов на хороший крепкий американский кофе и перекур. Сидеть, откинувшись на тахту, и думать вслух рядом с ней было приятно. Его разум словно освобождался от вечного, железобетонного груза, который он был вынужден таскать с собой. Ленни был очень избирателен в своих слушателях, и не без оглядки на свой ныне занимаемый пост — и хотя Кэтрин не было резона помогать кардиналу с его тёмными путами интриг против него, Ленни всё равно поначалу опасался откровенничать с ней. Потом пришли сами — время, ситуация, слова. И она, с большим любопытством его слушающая. Она, спорящая с ним о природе всего сущего. О различиях в их религиях, разумных допущениях и компромиссах, которые католицизм избегал заведомо. Это была прогнившая система, по её разумению, однобоко предлагающая взгляд на божественную суть, её трактову и преподнесение людям. Ленни и восхищали, и коробили её слова. — Ты человек, напрочь увязший в прошлом, и упорно игнорирующий настоящее, — вынесла она в один из их таких вечеров, и Ленни, с закрытыми глазами слушавший её приятный тягучий голос, состроил вопросительно-хмурое выражение лица, будто ослышался. — Почему? — Потому что твои родители — всего лишь люди. Как и ты сам. Ты ищешь Божий замысел там, где его нет. То, что они тебя бросили, было их решением, а не его. Нужно это отрезать, бросить от себя и идти дальше. Чем больше ты гоняешься за призраками, тем скорее станешь призраком сам. — А, может, я этого хочу? — с вызовом спросил он, не повышая голоса. — Боже, Ленни, не будь ребёнком. — Кэтрин даже выглядела разочарованной. — Целая нация зависит от тебя и твоих решений теперь. И заставлять их страдать из-за своего несчастливого прошлого — самый, как минимум, странный способ отомстить родителям. Он долго на неё посмотрел. Она вновь взяла слово. — Либо же ты хочешь не этого. Ты хочешь взять что-то в своей жизни под контроль. Или, правильнее сказать, кого-то. Потому что родителей и их решения контролировать не мог. Ленни резко встал. Желваки заиграли под кожей, он выглядел так, словно пытался успокоиться и предотвратить взрыв. — Убирайся отсюда. Вон. — Ленни, я… — Я сказал, катись к чёрту, Кэтрин. Если хочешь до конца года пребывания здесь не обзавестись проблемами, уходи. Кэтрин ушла в тот вечер беззвучно, лишь тихо прикрыв за собой дверь. И Ленни стал держаться от неё подальше с тех самых пор. Перестал давать ей давить на вечно не заживающую рану. — На что ты хочешь потратить свои деньги? — решительно спросил он её, когда она сидела над молитвенником и читала его с таким выражением лица, словно ей предложили съесть жаренную саламандру. Закрыв тот, Кэтрин усмехнулась. — А мы что, опять разговариваем? По Ленни было видно — пока ответ не получит, не уйдёт ведь. Кэтрин прискорбно признала это и похлопала рядом с собой по скамье. — Хочу купить большой дом. Пожертвовать половину денег на благотворительность, а не только проедать их, как мои братья и сестры. Поддержу свой бизнес… Ленни как-то отстранённо кивнул. — Чем ты занимаешься? — Я популярный организатор вечеринок, — с улыбкой похвасталась она. — Выпивка, гулянки, для тебя это всё признаки низменности наверняка, я права? Ленни насмешливо улыбнулся. Уловила мысль. — Ты самый скучный католик, которого я только встречала. Жизнь создавалась со всеми её прелестями, чтобы получать удовольствие, вообще-то, а не чтобы постоянно страдать. — Ммм, а мне кажется как раз подлинное лицо этого мира и Бога открывается именно через страдание, — протянул он расслабленно, откинувшись на холодную каменную стену и сомкнув под сенью дерева глаза. — Ну раз ты так беспокоишься о чистоте своей души, выпиши сам себе индульгенцию, — закатила она глаза со смехом. — Ты ведь теперь Папа. Как-то раз он застал такую престранно умилительную картину — Кэтрин пыталась научить знаменитым танцам Вэст-Энда сестру Марию. Бодро, энергично и практически успешно. Сестра Мария была в восторге от неугомонной монахини, пускай остальные видели в ней только проблему. С женщинами в католичестве вообще не церемонились. Возможно, поэтому сестре Марие пришлось по вкусу общество той, кто лишь зримо сковывала себя правилами церкви. «Ты — шовинист, гомофоб и тиран. Что я ещё должна о тебе знать?» «Думаю, — улыбался он, — это всё. А ты, значит, пройдоха, алчная женщина и умудряешься танцевать в монашеском платье?» «Если бы не ваши жестокие закостенелые правила относительно женщин в папстве, я бы на твоём месте уже забеспокоилась, — нагло парировала тогда она. — Мне бы твоё одеяние подошло больше». «Равноправие у вас приводит к разнузданности». «Немного разнузданности, знаешь ли, этому месту бы не повредило. Да и тебе тоже». Его разум перестал быть чистым с того самого момента, как там поселилась эта женщина. Когда он допустил мысль о том, каково это было бы — касаться её. Ленни раньше не позволял себе думать о таких вещах, пускай и прекрасно понимал природу сексуальности и того, как работает мужской организм. Но он сумел со временем обуздать то, что могло быть обуздано одним лишь Господом Богом. Сейчас же он не мог избавиться от навязчивых фантазий, в которых фигурировала она — лежащая под ним, смеющаяся, с поднятой вверх дорого украшенной рубашкой и раздвинутыми ногами. И он, задыхающийся над ней, ласкающий её, не избавившись даже от одежды — с приспущенными вниз штанами и выдернутой частью папского одеяния. Его разум должен был избегать страстей и оставаться цивильным для рождения новых идей. А их место заняла она. В череде всех этих размышлений и будней он не заметил, как настала пора её скорейшего отъезда обратно. Страх потери сковал его так сильно, что поначалу Ленни и не знал, что ему делать. Решительность действий пришла только тогда, когда она сообщила о вступлении в наследство. О её сохранении в нём и возвращении обратно в Англию — срочном и безоговорочном. Когда сестра Мэри приняла у неё монашеское платье и молитвенник, а вещи оказались вновь сложены в трёх разных чемоданах. Всё повторялось вновь, словно она только что приехала, привезя с собой суетливость города, пыль от дорог и английский запах дождя. Ленни держал лицо и дистанцию вплоть до того, как шофёр ни погрузил её багаж. Тогда холодность и напускное равнодушие с благостным настроем дали трещину, высвобождая то, что нельзя было никому показывать. Страх. Неуверенность. Абсолютную беспомощность перед тем фактом, что совсем скоро её в его жизни вновь не станет. Ленни схватил Кэтрин за плечи, отведя за одну из колонн. Где их точно никто не мог заметить, даже если бы захотел (особенно если бы захотел). На её вопросительно-восторженный взгляд он предельно серьёзно ответил. — Я всего лишь трус, требующий поцелуя. Он скользнул взглядом по её губам. Хватка ладоней на плечах стала обречённо сильной. — Только поцелуя? — насмешливо поинтересовалась она, и он сам потянулся. Прижался порывисто губами к её губам, как мальчишка, позабывший, каково это, целовать женщину. Кэтрин улыбнулась и обняла его за голову. Она ответила ему. Жарко, пылко, с исходящей от неё энергией, способной выбить дух и из Ленни, и из всего этого жалкого мира. Она была способна покорить его и поставить на колени. И она об этом знала. Когда он прикасался к ней, он словно прикасался к мрамору. Он словно вылепливал её заново — настолько были новы и свежи эти прикосновения в понимании Кэтрин. Он скользил осторожно, поглаживая её живот, но не опускал руку ниже. Он слишком боялся разочарования любви, чтобы в неё с головой окунуться. Самонадеянно было ожидать, что такая женщина, как она, примет и выберет его спутником по своей жизни. Потому что она знает, чего хочет, а он всего лишь блуждающий во тьме странник. Да и был ли он готов променять папскую власть ради этого? Ради одного восхитительного секса с женщиной, которую из сердца потом ничто не сможет вытравить? О нет. — Я не могу… — прошептал он ей в губы, упираясь лбом в лоб, словно прося смирения и понимания с её стороны. — Чего… Чего не можешь? — растерянно защебетала Кэтрин в воздух, жадно ловя ртом — дыхание, а плечами оглаживающие прикосновения его ладоней. — Того… Не могу. Она посмотрела на него разочарованно. А он так обещал себе заменить разочарование любовью. И больше никогда не допускать первого вместо второго. — Тогда я поехала, Ленни. Отпусти меня. — Что, вот так просто? — Он всеми силами души желал услышать другое. — А что, ты думал, я после твоего отказа останусь? — Кэтрин посмотрела на него хмурым, уязвленным взглядом. — Искать привязанности у мужчины, который ни к кому не привязан, кроме себя самого, глупо. Так что да, я уезжаю. Она скрылась в поднявшейся придорожной пыли так же, как когда-то с ней приехала. Быстро, без лишних сантиментов, словно произвела точный хирургический надрез. И беспощадно отрезала его от себя и своего сердца. На секунду Ленни даже показалось, что его собственное остановилось. Он приложил руки к груди и почувствовал его биение. Тогда почему же было так больно? Может быть, боль — доказательство того, что всё не окончательно утеряно? Ленни верил, если по божественному замыслу им ещё суждено было встретиться, эта встреча обязательно случится. Потому что его связь с Кэтрин, даже когда она пропала из его жизни, не исчезла.