Обними меня, Ибрагим

Ибрагим вошел в султанские покои, рукой прижимая к своему бедру тетрадь в кожаном переплете: нужно было обсудить с повелителем итоги недавнего военного похода на Венгрию. — Повелитель, — Ибрагим складывает руки перед собой, поклонившись Сулейману, как полагают правила и местные приличия, но тот будто бы не замечает вошедшего посетителя и стоит около камина, из которого вываливаются клубы дыма, уперевшись рукой во внешнюю его стенку, украшенную цветочным орнаментом, и думает о чем-то своем, о чем-то беспокоящем и выбивающим из реальности. — Повелитель, — вновь зовет Ибрагим, уповая, что на него, наконец, обратят внимание. — Что-то случилось, Ибрагим? — Сулейман беглым взглядом изучает трескавшие от пламени полена, хаотично разбросанные по выступу в углублении стены, но не думает, даже из вежливости, развернуться и взглянуть на своего собеседника, Сулейман не думает хотя бы сделать вид, будто внимательно слушает. — Повелитель, я хотел бы обсудить с Вами один важный вопрос, касающейся Битвы при Мохаче, вернее сказать, касающийся результатов этой битвы, — Ибрагим делает небольшой шаг навстречу, медленно и плавно наклоняясь всем телом в сторону, дабы разглядеть лицо Сулеймана и попытаться прочесть его мысли, попытаться понять, что затуманило его душу колким смятением, что же заставило его поддаться непокою и находится в подавленном, угнетённом состоянии. Но Сулейман будто не услышал этого, точнее сделал вид, будто не расслышал он важности и срочности в голосе Ибрагима, продолжая, подобно каменному изваянию, стоять на том же самом месте, в том же самом, наверняка неудобном, положении. Фраза, вылетевшая из уст визиря, словно хрупкая птица, до невероятной скорости разогнавшаяся, ударилась о спину повелителя, замертво упав на землю около его ног, словно то была не мужская спина вовсе, а мраморная, нескончаемо высокая колонна. — Я сейчас не хочу говорить об этом. — Что Вас гложет, повелитель? — Ибрагим делает еще несколько осторожных шагов, медленно приближаясь к султану. Он уже однажды видел Сулеймана в таком состоянии: крошечный Мустафа тогда захворал, долго лежал в своей постели с Махидевран-Султан где-то под боком, все мысли повелителя, все молитвы его были направлены лишь на выздоровлении, тогда еще, единственного его сына. — Повелитель, — дрожащими пальцами Ибрагим сжал свою тетрадь, которую везде и всюду таскал за собой; он медленно перемещался по шуршащему ворсом ковру, стараясь не дышать и двигаться максимально аккуратно, не шуметь, не спугнуть, Ибрагим все ближе и ближе стоял к Сулейману, — повелитель, если я могу что-то сделать для Вас… — Обними меня, Ибрагим. — Государь, что Вы, — Ибрагим положил правую руку на плечо Сулеймана, выражая этим жестом дружескую, а может, и не только, любовь и эмоциональную привязанность, по привычке склонив голову, уставившись на узорный ковер, — разве я могу решиться на такую дерзость? — И они оба понимали, что может. Ибрагим был не из тех подданных, что должен был беспрекословно выполнять каждое данное ему поручение, и он не обязан был кланяться каждый раз, когда падишах виднелся на горизонте, не обязан, но привычки, выработанные годами, того не позволяли. Ладонью Ибрагим крепко держался за кафтан Сулеймана, кончиками пальцев ощущая его плечо, ощущая его кожу, покрытую мурашками, размером с добрый кусок лукума. Он знал, что еще секунда, еще один громкий вздох Сулеймана, и он не сможет сохранять самообладание, но он держался, ждал еще одного приказа, хоть и знал, что может сделать это в любой момент. — Ибрагим, — Сулейман распрямляет спину, смешно и привычно складывает руки на копчике, сцепив их между собой крепким замком, но все еще не поворачивается, все еще смотрит на желто-оранжевое пламя, и все еще, не найдя внутренние силы, смотрит, как сгорает один за одним обреченный уголек, — Ибрагим, обними меня. Ибрагим готов поклясться, что на секунду потерял воздух и землю под ногами, потерял способность слышать и видеть. Его свободная рука, в которой мертвой хваткой была сжата тетрадь, мгновенно расслабляется, без раздумий, без сигнала в мозге, направляясь на второе плечо Сулеймана; сама тетрадь падает на пол с глухим ударом, шелестя невольно раскрытыми страницами. Ибрагим скользит руками по кафтану и шуршит шелком, вышитым золотом, и обвивает плечи Сулеймана, прижимаясь к нему. Он опускает лицо на спину Сулеймана, вдыхая, пусть и сквозь ткань, родной запах тела любимого человека. — Повелитель, — Ибрагим прижимается щекой к ткани, непроизвольно закрывает глаза и старается дышать настолько медленно, насколько сможет, лишь бы слышать дыхание Сулеймана, лишь бы слышать его сердцебиение и ощущать его присутствие, — повелитель, что Вас гложет? — Повторяет свой вопрос. — Ничего особенного и ничего такого, что могло бы ставить под угрозу чужую жизнь, — Сулейман смыкает веки, жмурится от чего-то и хмурится, будто обдумывает жизненно важное решение, — я лишь желал, чтобы твои руки сейчас оказались на моих плечах, я лишь желал почувствовать твое горячее дыхание на своей одежде, — и Сулейман накрывает своими руками руки Ибрагима. Они оба знают, что кто угодно — слуга или представитель династии — мог войти в покои почти в любую секунду, но они оба готовы пожертвовать своими семьями и высокими должностями, оба готовы пожертвовать всем миром, чтобы быть вместе.