О Глазах порчи и обещаниях

      — Дебил, — бормочет себе под нос Скарамучча, Сказитель, шестой Предвестник. — Какой же ты всё-таки дебил.       Никакой злобы в его голосе нет. Необходимости отвечать — тоже.       Зима в Столице выдалась бесснежная, зато холодная. Холоднее, чем обычно. Тигран Батькович говорил, что чем ниже температура, тем сложнее шестому Предвестнику думать и вообще — функционировать. Дай ему волю — впадёт в спячку на все девять месяцев, пока в Снежной случаются холодные дни. Но обычно спать ему не дают. Обычно Скарамучча занимается делами Фатуи в более тёплых широтах, в Натлане или, там, в Сумеру. Только из-за повышения Аякса до одиннадцатого Предвестника Фатуи ему пришлось перекроить свои планы и “нянчиться” с новичком.       Тарталья, как его теперь называют, не считает, что с ним так уж обязательно нянчиться. Но тем не менее, факт остаётся фактом — ещё никто до него не становился Предвестником в шестнадцать, и никто так рано не получал Глаза порчи. Тиграну Батьковичу, человеку большого ума и парадоксального чувства юмора, пришло в голову, что два юноши схожего возраста и роста, постоянно путешествующие вместе, будут вызывать меньше всего подозрений.       О каких “подозрениях” идёт речь — Аякс тоже долго ломал голову. Понял только когда Скарамучча при первой встрече с несвойственной ему прямотой спросил, не ебётся ли он с Пульчинеллой. Тарталья ответил, что если бы через постель Тиграна Батьковича можно было попасть в Предвестники и удержаться в этой должности хотя бы год, то он был бы не одиннадцатым в их списке, а как минимум сорок вторым. Скарамучча от такого ответа успокоился и почти потеплел. Будто в том, чтоб не спать с Тиграном, есть какая добродетель.       — Что с рукой, сынок? — спрашивает Аякса бабуся, у которой они со Сказителем покупают булку хлеба. Показывает при этом на плотную перевязь, которая держит ему левую руку на весу.       — Он с лошади упал, — брякает Сказитель.       — Бедняга. Вот, возьмите по карамельке.       Выглядят шестой Предвестник с одиннадцатым вместе, и правда, ладненько. Особенно в гражданской одежде — как будто два гимназиста, выбравшихся на время зимних каникул в большой город.       Аякс хочет отказаться: некрасиво, по его мнению, людям-нелюдям с таким огромным жалованьем, как у Предвестников, забирать больше нужного у людей, у которых нет почти ничего. Слишком хорошо он помнит своё детство, бедность и голод, и гнетущую зависть под рёбрами, когда одетые с иголочки военные впервые пришли в его родную деревню. Чтобы его, Аякса, вскоре забрали на фронт.       Скарамучча наступает ему на ногу — завали, мол — и дружелюбно улыбается, принимая подарок. Аякс как бы невзначай оставляет за покупку больше монет, чем требовалось.       Шестой на это только хмуро головой качает.       — Завязывай с благотворительностью, — говорит, когда они отходят достаточно далеко. — Не хочу ни морой больше, чем нужно, истратить на этого жиреющего троглодита.       — Это Дотторе — троглодит?       — Он, он, — недобро усмехается Скарамучча.       У Аякса сосёт под ложечкой.       Про третьего Предвестника, Иль Дотторе, он от офицеров слышал многое — и хорошее, и плохое, и никакое. В целом, его уважают как одного из первых Предвестников, пусть не самого старого, как Пьерро, Синьора или вот Скарамучча, но гениального. Но вместе с этим боятся и просто стараются держаться как можно дальше. Сказитель же к Дотторе не испытывает ни уважения, ни страха. За глаза называет альбинистой жабой — и вместе с тем как будто бы ищет его компании и грустнеет в её отсутствие. Наверное, он считает Дотторе своим другом. Насколько вообще полубог может быть другом для человека.       У лоточника, который продаёт жареных на гриле куриц целиком, Аякс и Скарамучча покупают четыре куры. К каждой из кур полагается по пресной хлебной лепёшке. Половину лепёшек и половину кур изголодавшиеся в дороге Предвестники дербанят там же. Большую часть мяса Сказитель отдаёт Аяксу, но вот хлеб подъедает почти весь.       По его, Сказителя, указанию они набирают ещё всякий чай из Ли Юэ, кучу салата и сезонных овощей. Овощи дорожают неприлично быстро, в сравнении со всем остальным.       Только после этого направляются к столичной лаборатории Иль Дотторе. Она невелика — по сравнению с другими лабораториями доктора — и располагается в одном здании с принадлежащим Университету анатомическим театром. Вход отдельный, через подсобную дверь. Никем, на первый взгляд, не охраняется. Хочешь что-то спрятать — прячь на виду.       В двух окнах на втором этаже горят фиолетовые лампы.       — Это значит — можно? — пространно спрашивает Аякс.       — Пошли, — бурчит Скарамучча, открывая дверь своим ключом.       Изнутри их обдаёт теплым, почти горячим, воздухом и прелым запахом землянки. Странный запах для лаборатории.       Чем дальше они идут, сперва по узкому коридору, где ни души не видать, потом в подвал по лестнице, тем плотнее и гуще становится запах перегноя. К нему примешивается и что-то железистое — то ли металл, то ли кровь.       — Моника! Я слышу, что ты здесь! Сколько можно отлынивать от работы?       В большом зале подземной лаборатории, заготовленном, по всей видимости, для каких-то масштабных проектов — всего один человек, и это — Дотторе, работающий под светом тусклой настольной лампы.       — Моника!       Моника, которую он так отчаянно пытается подозвать — десятая Предвестница Фатуи, Коломбина. Когда-то она была девочкой на побегушках у третьего, почти как Тарталья — для Пульчинеллы; но это время прошло ещё до того, как Аякс вообще вступил в армию.       — Не обращай внимания, — шепчет Скарамучча, — пока он работает с телом Сабнак, то никогда не помнит, когда и где находится. Придёт в себя окончательно только когда материал кончится. Нам бы хоть ненадолго отвлечь.       — С кем ты там разговариваешь?! — визгливо окликает Дотторе. — Моника, принеси мне плоскую отвёртку.       Аякс, до того заворожённо разглядывавший белёсый затылок и россыпь всякого барахла на столе третьего Предвестника, кивает. Куски чёрного чего-то, похожие на обугленные деревяшки, привлекают его внимание особенно. От них и исходит запах окропленной кровью плодородной земли.       — Не могу понять. Ты там оглохла, что ли?       Не в силах больше слушать эти вопли, Аякс берёт со стола плоскую отвёртку и отдаёт её Дотторе.       Наверно, это — ошибка с его стороны.       — Спасибо, — нежно улыбается Дотторе.       Ну, Тарталья думает, что он улыбается. По голосу. Лица не разглядеть. Темно. И причудливую чёрно-белую маску третий Предвестник носит даже наедине с собой.       На секунду они пересекаются взглядами. Его, Аякса, тёмно-синие глаза — с прозрачными, почти алыми от пронизывающих радужку сосудов глазами альбиноса. Прямо на его глазах с одурманенного взгляда Дотторе спадает поволока.       — Подожди, — запоздало понимает он. — Ты не Моника.       Белая рука Дотторе сжимается в кулак на рукояти отвёртки. Скарамучча, по одному только этому разгадав его намерения, кладёт руки Дотторе на плечи. Тот ахает от боли и роняет своё грозное оружие.       — Скорее! Не давай ему смотреть на чёрную хуйню! — рычит Сказитель.       Аякс, не придумав выхода лучше, бухается к полуобморочному третьему Предвестнику на колени и, обняв его за шею единственной целой рукой, отталкивается ногой от стола. Вращающийся стул под весом двух тел тяжко откатывается в сторону.       Сказитель швыряет Аяксу на колени одну из авосек с едой:       — Сделай так, чтобы он ел, — а сам приматывает Дотторе к стулу тугой медной проволокой, которую нашёл где-то на лабораторных развалах.       Аякс находит наощупь ещё тёплую лепёшку, рвёт её зубами и небольшими кусками, чтобы не подавился, заталкивает в Дотторе. Этот бесчинствует и неистово пытается обкускать пальцы. Но всё же жуёт. И чем больше в его теле хлеба, тем менее яростно оно содрогается и рвётся из проволоки.       — Ну всё, хватит, — расправившись почти со всей — тремя четвертями — лепёшки, просит Дотторе.       Аякса не надо долго упрашивать. Не то, чтобы ему очень приятно сидеть на незнакомом взрослом мужике, который, судя по исходящему от него запашку, не мылся с неделю. Нездоровой пикантности добавляет то, что в Аяксово бедро упирается что-то твёрдое. И он уверен наверняка, что это — не отвёртка, потому что отвёртка валяется у стола на полу.       — Хе-хе, не принимай это на свой счёт, — почти смущённо смеётся Дотторе, когда Аякс уж очень поспешно спрыгивает у него с колен. — Не помню, когда в последний раз у меня получалось пойти отлить.       — Труп бога не сильно расстроится, если оставишь его ненадолго, — вздохнув, Скарамучча принимается разматывать проволоку назад.       — Знаю, знаю.       — И вообще. Помыться бы тебе. Свинота.       — Тоже рад тебя видеть, мой дорогой коллега. И… прошу простить, мы не были друг другу представлены.       — Меня зовут Аякс, — говорит Аякс. Надеясь, хоть отчасти, услышать ещё хоть одно настоящее имя.       — Это Тарталья. Одиннадцатый Предвестник, — закатывает глаза Скарамучча. — Этому ты можешь быть благодарен за своё нынешнее… заточение.       — О. Я — третий Предвестник, Дотторе. И я крайне благодарен, — открытая половина лица Дотторе снова озаряется блаженной улыбкой.       — При чём тут я?! — вскидывается Аякс.       — Много ли ты знаешь о Глазах порчи, Тарталья? Думаю, нет. Я их делаю! А знаешь ли ты, что они хранят искалеченную силу мёртвых богов?       — Это я знаю! — поспешно говорит Аякс.       — Тогда, наверное, знаешь и то, что у разных богов, как и у людей, был разный характер. Из тех, кто сгинул на землях Снежной, Сабнак была самой кроткой.       — Поэтому и откинулась самой первой, — ехидно вставляет Сказитель.       — Этого мы не знаем, — Дотторе качает головой. — Так вот. Останки Сабнак лучше всего подходят, чтобы сделать надёжный Глаз порчи. Но есть нюанс: при жизни она ходила под нынешним Гео Архонтом. Набралась от него дурнины. Или наоборот, он — от неё, не знаю. Многих, кто имеет дело с её необработанными мощами, разбивает проклятьем: ты не можешь бросить дело на полпути, особенно если дал обещание. Я не успокоюсь, пока все кости, которые она пожелала отдать, не превратятся в Глаза порчи. Осталось немного.       — Об этом мы и пришли поговорить, — мрачно говорит Скакрамучча. — Ему не подходит Глаз Сабнак. Или ты накосячил. Третьего не дано. Тарталья, покажи ему руку.       — Интересно, — хмыкает Дотторе.       Аякс снимает перевязь. Безжизненная рука бессильно падает вдоль тела. Сказитель помогает ему с одеждой и бинтами.       — Интересно, — повторяет Дотторе, глядя на липкую, чёрную кожу Аяксовой кисти, от которой серыми ветками вверх расходится сеть сосудов. — И давно это началось?       — Думаю, с тех пор, как я впервые попробовал его использовать…       — Без моего, между прочим, на то разрешения! — вскидывается Сказитель.       — Без разрешения, — соглашается Аякс. — Мне было интересно. И потом, мне сказали, что с Глазом бога и моими… другими навыками… В общем, что для меня должно быть безопасно.       — Использовать Глаз порчи никогда не безопасно, — неожиданно резко осаживает Дотторе, поднимаясь со стула. — Заруби себе на носу.       Он, Дотторе, не очень высокий — всего на пару дюймов выше Аякса. Когда он станет старше, наверняка перерастёт. Фигура у третьего — фигура плотного от природы человека, который, к тому же, слишком много времени проводит на сидячей работе: через свободную, покрытую сальными пятнами рубашку отчётливо видно наметившийся маммон. Но походка при этом лёгкая, как будто Предвестник не весит ничего вообще. Если б не проклятие Сабнак, приковавшее его к земле, то вообще — парил бы в воздухе. Наверняка.       — Так сколько?       — Три дня назад, — говорит Сказитель.       — Извини, — говорит Дотторе, склонившись над Аяксом, — но мне необходимо тебя потрогать. Хочу проверить лимфоузлы.       Он ждёт, пока Дотторе примется трогать. Тот тоже ждёт. Непонятно только, чего.       — Я спрашиваю разрешения, — наконец поясняет, когда пауза становится совсем уж неловкой.       — А? Да, конечно.       Пальпируя его, Дотторе скуп на лишние прикосновения, будто настоящий доктор. Аякс ему, на самом деле, за это страшно благодарен.       — В порядке… Хорошо. Прикосновения к коже чувствуешь?       — Чувствую, — выдыхает Аякс, когда Дотторе проводит подушечками пальцев по его предплечью. — Только двигать не могу.       — Как быстро распространяется чернота? — Дотторе с любопытством хватает повреждённую руку за мизинец.       — Сложно сказать… Сегодня утром всё до локтя было чёрное-чёрное. Когда мы прибыли сюда, стало лучше… Да, я чувствую. Не надо давить.       — Ты давал какие-либо обещания по дороге?       Аякс озадаченно замолкает.       — Я пообещал Скарамучче, что проснусь вовремя, схожу с ним на рынок, а потом — сюда. Это считается?       — Вполне, вполне. Я могу взглянуть на Глаз порчи?       — Он на ремне.       — М.       Дотторе встаёт перед ним на одно колено и всматривается в чёрный, как уголь, камень.       — Так быть не должно… Извини за нескромный вопрос — а были ли обещания, которые ты не смог выполнить?       Аякс крупно вздыхает, вспоминая сюжеты своих самых свежих ночных кошмаров. О трёх месяцах в Бездне, которые пронеслись для внешнего мира за три дня. Об учителе Скирке, которая заложила в него основы ведения боя каждым оружием, доступным в Тейвате.       И о последнем экзамене. Подземной дороге, с которой он сошёл, увидев трещину в стене, сквозь которую брезжил свет уходящего дня. Там, в колючем снегу под вековыми деревьями, ему блеснул Гидро Глаз бога.       “Это — глупость, а не испытание, — решил он тогда, — я бы мог пройти там, управляясь одной рукой, а значит, это недоиспытание недостойно моего времени”.       Одной рукой.       Одной рукой.       — Получается, я и правда дебил, — кивнув своим мыслям, заключает Аякс. — Спасибо, что внесли ясность. Скарамучча, проводи меня в мою родную деревню? Морепесок. Если ты больше не помнишь.       — Надумал прощаться с близкими? Так скоро? — скалится шестой Предвестник.       — Выполню обещание, которое дал много лет назад, — говорит Аякс.       — Хороший мальчик, — пожав его руку обеими своими, улыбается Дотторе. — Но сначала я возьму образцы. Не пропадать же зря такому интересному случаю.       Когда они уходят из лаборатории уже под вечер, Дотторе громко умоляет Монику потереть ему спину мочалкой.

***

      Скарамучча сидит на дереве и не дышит, одними глазами рассматривая красногрудого снегиря, притулившегося у него на бедре. Красиво. Шестой Предвестник готов бы сутками так сидеть, глядя, как жизнь приливами и отливами течёт мимо.       Но птица, почувствовав доселе невиданную опасность, срывается с насиженного места и летит от греха подальше.       — Тело Сабнак всегда проявляется в виде Электро Глаз порчи. Думаю, причины этого мне ещё придётся понять. Скорее бы лето…       Тарталья, прыгая в красном снегу, радостно машет ему обеими руками.