апельсиновый улун

У каждого мая одинаковое послевкусие конца. У зимы – каторги. У лета нет ничего, что есть у мая и зимы: оно беспечно и тепло. Сентябрь живет отголосками, он почти лето, только осень. Киришиме нравится лето, Бакуго – беспечные отголоски.

***

– Кацуки, почему осень? Киришима знал, догадывался. Ему хотелось подтверждений, и Бакуго ответил. – Менее ублюдская. – Ты прям мастер аргументов. В юристы не пробовал? – Заткнись. Догадки подтвердились.

***

Улица пестрила разными сортами оранжевого: листья, парка Бакуго Кацуки, остановка и стремительно остывающий апельсиновый улун. – «Сделай наш город чище». Самонадеянно. И Бакуго делает. Стряхивает сигаретный пепел на проезжую часть. Киришима с беззвучным смехом опирается спиной о лайтпостер, чтобы Кацуки еще чего там не вычитал и назло не сотворил гадость похуже. Кацуки было не до гадостей. Он сплавил остаток сигареты рядом с пеплом и нетерпеливо выдохнул. – Опаздывает. Затем выругался, сел на скамью и застучал подошвой черных найков. – Успеем. Киришима уж было хотел приземлиться рядом. Он видел, как Бакуго ёжился от холода и потому подумал, что предложение погреть руки теплым улуном пришлось бы как раз кстати. Не без «к черту сдался, отъебись, я в норме», но пришлось. Бакуго его опередил. Ловко забрал стаканчик в капхолдере и, не проронив ни слова, отпил половину. – Остыл. – Два часа на холоде держится. Ожидаемо. Взгляда Бакуго Кацуки за все время не поднял ни разу; только Киришима пялит на него оцепеневшим — с упоением вглядывается в пепельный блонд, мысленно кутается в колкие пряди. Автобус давит потухший окурок.

***

– Смотри, смотри, – Киришима маленьким ребенком тычет в стекло, – целый пруд уток! Бакуго закатывает глаза, но внимание обращает. Прудом это место уже не назвать: от прежде видимой воды не осталось ни капли. Всякий уголок, закуточек, сантиметрик виднелся желтыми и рыжими клювами. Встревоженные автобусным «осторожно, двери закрываются» птицы всполохнулись, резво разрезая воздух крыльями. Киришима с искренне детским восторгом наблюдает, как огромная стая поднимается ввысь, образует «галочный» порядок и равняется с горизонтом. – Кацуки, давай зайдем за хлебом?

***

В наушниках убаюкивающе мурлыкает peach pit. – Приехали. Бакуго нарушает атмосферу неизменно кратким оповещением. Наконец-то. Час дороги сказывается на Киришиме: тщетные попытки уснуть смяли некогда прямые волосы, апельсиновый улун, занимающий отдельное место рядом с ним – несколько раз почти лишился жизни, если бы не ловкость рук и слежка никогда-не-спящего-в-автобусах Бакуго Кацуки. Выходя, Киришима запнулся. Бакуго протягивает руку, хватается за киришимин шиворот и берется оберегать чай. Они прошли достаточно, чтобы Киришима имел право поныть, но не так много, чтобы право это передалось Бакуго. Поэтому второй лишь грубо отрезает. – Не ной. И Киришима смолкает. До очередного подъема в гору.

***

– Потрясающе, Кацуки. Откуда ты узнал об этом месте? Бакуго молча берет Киришиму за руку и ведет за собой. Они на вершине. Кацуки не знал, какое географическое название имело это место. Но знания о том, что здесь действительно «потрясающе» было достаточно, чтобы запомнить дорогу к нему. Небесный простор пылал красно-оранжевым пламенем. – Я был здесь в детстве. – С родителями? – Нет, один. Старики бы не поднялись. И не только в детстве. Бакуго проделывал такой путь регулярно, это было ежегодной традицией. И ежегодно он приходил сюда один. Но теперь проводить пылающий осенний закат в одиночестве не требовалось; теперь рядом был Киришима. Бакуго Кацуки не знал, что краснее: глаза его парня или впредь никогда не одиночный заход солнца. – Чаю? – Киришима прерывает романтичный момент взбалтыванием остатков улуна в помятом картонном стаканчике. – Идиот. Бакуго смеется. Обнимает за шею, целует Киришиму в щеку, допивает давно остывший апельсиновый улун и провожает вечернее солнце вместе с искренним смехом. Вместе с Киришимой Эйджиро.