Негоже цареньке с больной спиной расхаживать

      Смирно было вечером пятничным в опочивальне и сенях неподалеку. Ни одна душа живая не смелилась звук издать громкий, кабы государь всея Руси не заслышал. Был на сей день уж яростным да злым очень Иван Васильевич, будто бес в него вселился какой-то. И все чаши сбросит на ковры цветные. И хлопцев под руку попавшихся изведет до обморока. И на приближенных своих метнет взглядом диким да гласом грозным. Все боялись его в энтошний день. Бояре аки колобки — коих прозвала так Морфуша при встрече первой — мчались прочь с глаз царских. А сама девка темнобровая и вовсе не являлась очам его, ткала безмолвно в уголке своем непросветном, будто прознала, что залечь на дно надобно. Да и Федя Басманов не попадался ему доселе после охоты утренней.       Потер устало чело свое государь, да вдохнул тяжко притяжко. Члены ноют и ломятся, будто ветви деревьев в бурю сильную. Ни встать, ни сесть спокойно не может. Да и на зло как лекаря нет рядом, уж отпустил вчерашним днем к семье евоной — дитяко да женушку повидать. Ух, худо. Ух, и худо же сейчас Ивану Васильевичу… Послышался стук негромкий о дверь тяжелою, да не стал гость незваный неведанный покамись согласия ждать царского. Вошел в опочивальню тусклую кравчий молодой, в руках что-то державши. Увидел лико Басманова Федора государь, не поспешил гневными речами кидаться.       А глаза Федькины так и сияют небом чистым при огоньке одиноком на свечке, смотрят с осторожностью тихой. — Отчего решил в столь час поздний явится? — спрашивает Иван Васильевич у кравчего своего молодого, самому себе усмехаясь, — не побоялся гнева моего нежданного, как другие мои холопья? Не стал в кустах засиживать, чтоб взору моему не попадаться? Выкладывай, что надобно, да поживее!       Грозен да нетерпелив был глас царский от боли вновь прихватившей. Но держался царь стойко, слабость не показывая. Да только заметил это Федька прекрасно. — Царенька мой, — замолвил Басманов, ближе и ближе подходя, — я как завидел, что хворать ты начал утром этим, так сразу же помчался на коне к лекарю твоему, что к семье наведывается. Выпросил я мазь лечебную тебе и сразу же пустился обратно…       Прослушав слова сие, мигом злость вся у Ивана Васильевича разлетелась во все четыре стороны. Хорошо ему на душе стало от поступка кравчего молодого, хоть и слукавил тот маленько. Не сказал, что погнала его Морфуша туда, да наказала сей подвиг на себя повесить, чтобы к царю всея Руси стать ближе. А как уж ближе, тут она подмигнула игриво, да растянула уста алые в улыбке срамной. — Ах, Феденька, — преобразился в лице Иван Васильевич, — один ты понял, что телу моему худобно. Один ты услышал боль мою… Наказываю тебе холопа немедля сюда привести, кой рядом будет, пусть натрет он меня! — По что будить, государь, холопьев излишних, аки собаки тебе верных, — касаются пальцы бледные государевых перстней, поглаживают их нерачительно медленно, будто бы играют с ними, — не я ль тоже являюсь слугой тебе верным? Изволь мне помочь тебе, пусть спят они себе да в Морфеином царстве пребывают.       Полуоткрыты очи Басманова, блистают, сияют они той искрицей постыдной народу приличному. Однако ж в милость такое впадает в душеньку государеву, ухмыляется он, да посмеивается. — Коли желаешь помочь, так помогай.       С трудом непосильным, но твердым поднялся Иван Васильевич с табурета низкого. Болит, нещадно болят члены его, до завывания волчьего. Ловко да бережно снял одежды царские, камнями да мехами крашенные, уложил кравчий их на сундук дубовый, что у кровати стоял. Повел Федя Ивана Васильевича к ложе, уложил его бережно как дитяко малого беззащитного. Лежит государь всея Руси спиной вверх, украдкой ловит копошения да непонятные звуки.       Стон глухой прерывистый раздался по опочивальне, ибо царю больно стало. Вроде тихонько Федя коснулся ладонями сладко пахнущими скользкими, а спина так заныла, будто глыба каменная придавила. Умело водил руками Басманов по государевой спине, то надавит где-то, то пригладит где-то. И приятно вскоре царю стало. Ушла та боль проклятая нежеланная, пришло удовольствие легкое. Улыбался царь, да очи в радости прикрывал, ох, как хорошо ему, хорошо. Не выдержал Иван Васильевич, привстанет с постелей меховых, повернется к кравчему своему. Глаза блестят, щеки рядят, уста алеют на белоснежном лике Федора. Кусает уста зубами царь, на себя молодого юнца он тянет. И в волосы смольные зарывается, и дорожную рубаху скидывает на пол древесный, и целует его где не попадя горячо и порывисто. — Нет, царе, — шепчет мягко, но строго царю своему Федя, укладывая его на простыни теплые меховые, — спи сейчас. Спи, месяцок мой ясный. Вот взойдет солнышко красное утром, тогда ты — отдохнувши — и будешь любится со мною столь, сколь душа пожелает.       Целует легко устами покусанными скулу острую государскую, гладит волосы тонкие убаюкивающее, да и сам вскоре на грудь чужую укладывается. Слышит кравчий молодой стук сердца царя возлюбившегося, чувствует, как пальцы тонкие путаются в кудрях смольных. Так и быть, согласился царь всея Руси, послушался он кравчего полюбившегося, негоже ж ведь здоровьем своим пренебрегать.       Не тревожила боль этошней ночью Ивана Васильевича, покоен сон был его.