mercy

Воображать себя на троне — это есть удел тех, кому чуждо чувство ответственности за содеянное. Тех, кого не устраивает грязь под их подошвой или грязь, которая долгими ночами собирается под ногтями и мешается с кровью, где-то за поворотом всегда будет ждать пара глаз, владелец которых так или иначе возвестит тебя о том, что ты ошибся. Самую малость ошибся — и всего-то. Он может говорить глазами, а ты можешь не утруждать себя тем, чтобы дрожащими губами смаковать яд, который ты невольно (или, может, по своей воле; тебя ее никто не лишал, ни у кого нет права) на себя вылил. Только вспомни тот день, или ночь, или день, переходящий в ночь, когда ты перестал быть собой. Попробуй — и вместо яда на губах застынет сталь. Владелец глаз обязательно позаботится о том, чтобы ты помнил и никогда не забывал о том, как перед лицом Древних Богов ты клялся в вере и преданности другой силе, которую иметь никогда не мог. Владельцу глаз скучно. Ему скучно и тошно наблюдать за тобой, пока ты, повешенный безвольной куклой, теряешь себя в его искушенном уме. Ему, вопреки тлеющим на подкорке твоего мозга надеждам, относительно тебя нет никакого дела. Точнее, ты хочешь себе вообразить, что ему дела нет. Но глаза ведь продолжают на тебя взирать — и ты стыдливо отводишь взгляд или, вернее, напротив, все же пытаешься его поднять. Ограниченность — это всегда основа всех иллюзий. В понедельник над вашими головами неизбежно всходит новая луна. О чем ты будешь ее молить? Она бросает одинокий блеск в твою клетку. Хочет сказать тебе, что ты начинаешь свою ежедневную жизнь на самом дне абсолютного отчаяния и безнадежности. И не пытайся даже хвататься за собственное горло, хватая вымученные вздохи, и надеяться, что кто-то за тебя докажет твою презумпцию. Нед Старк, ныне почивший, учил тебя долгу. Но ты-то ведь и сам понимаешь: понятие долга само по себе было мертвым. Если за него брался человек, оно сразу переставало быть живым. Символический смысл выражался просто. Если у тебя есть долг перед кем-то, значит, ты должен встать на колени, ожидая, когда вознесется клинок над твоей головой и подарит тебе такую желаемую свободу. Но если для кого-то свобода наступала после смерти, то для наследника железных земель свобода выражала собой лишение всего: достоинства, будущего, стыда и даже смерти. Твоя свобода всегда была и будет на шесть голов ниже свободы твоих господ. И представь себе: оказывается, над тобой все еще существуют господа. Вот как сейчас. Робб был так молод. Теон думал, что он так похож на своего отца, и теперь с ужасом думал, что его сын мог быть таким же. Что будет с тем, кто был научен долгу? Вопреки страхам Теон послушен: когда голова Молодого Волка падает ему на колени, он улыбается краем губ и едва улавливает, когда собственные пальцы (воспитанные, впрочем, не Старками, а чувствами Теона) проходят сквозь темные старковские волосы. Робб смиренно дышит, если и дышит вовсе: это неуловимо. Они тут не одни — Боги не перестают взирать на них с высоких стен, но Теон чувствует только их присутствие и меньше всего — их самих. Если Робб прямо сейчас ухватится за его руку, Теон будет хвататься за него в ответ. В такие моменты он вовсе не думает о том, что его начало прервется в то мгновение, когда на голове Робба окажется корона. Это просто происходит — словно петли, которыми стянуты его сны, в одно мгновение становятся слишком слабы и рвутся. Владелец глаз ведь не должен был представляться. Он ведь должен был просто тебе подчиняться. Или наоборот? Он выглядел смешно, ты когда-то пытался думать. Сейчас же тебя заставляют думать, что должен он выглядеть устрашающе. Разве можешь ты думать в этот момент о том, как бы хорошо умещалась твоя пятая точка на троне, который изначально тебе не был предначертан? — Как тебя зовут? — владелец глаз сначала со спокойствием удава выжидает, когда ты сможешь хотя бы глаза на него поднять; твой голос он услышит чуть позже. Они падают на кровать, едва успев до нее добраться. Теон всегда был быстрее, и только поэтому Робб доверил ему руководство: снять одежду, уложить его спиной на простыни, взобраться на бедра и потом просто смотреть, как он это делает. И то, что происходит сейчас, делает его желанным, как никогда в жизни, потому что там, где началось это никогда, не закончится и все остальное, где так переплетены воедино небытие, время и вечность. Теон чувствует себя уютно, когда видит в этой путанице что-то свое, и не хочет упустить ни единого ее момента. Робб сейчас его, но Теон — не Робба. Это твой господин, и он хочет в твою душу влезть, а если не удастся, то задушить, сдавить ее, как мокрое полотенце. Твоя ярость прошла — скоро пройдет и страх. Он поглаживает ладонью твою щеку — во всяком случае, тебе должно было показаться, что твой господин показал тебе, что такое снисхождение. Но тебя учили, еще очень давно учили снисхождению, и «снисхождение» других было больше похоже на человека — высокого, наверняка сильного и властного; у человека должны быть при себе меч и лошадь, а еще у человека должны быть ясные глаза и твердый взгляд. И даже если сейчас глубоко внутри него Робб запечатлевает марку Старков и рычит ему в ухо о том, что Теон от него никуда и никогда не убежит, даже если за каждым его поцелуем последует смерть, Теон будет принадлежать себе, а Робб — ему. Но прикосновение не прекращается: ногти твоего господина впиваются в твою кожу, будто норовят выдавить из тебя остатки благочестия; будто бы только того и желают, чтобы ты шел на поклон и исповедовался, как те самые послушники, чьи головы ты наблюдал нанизанными на острия копий. А затем он медленно и аккуратно целует тебя в губы — и глаза твои совсем теряют последнюю способность видеть. Так, вероятно, впитывался бы в его рот и твой собственный прах. По какой-то причине ты все еще дышишь своей первой яростью, своего рода предвестником той, прежней, которая сразу по пришествии сюда загорелась и умерла — но все равно твой господин не удостаивает тебя даже этого единственного отпущенного тебе мгновения. Он отступает на шаг, снимает со своих плеч черную мантию и сдувает с нее несуществующие пылинки. И прежде чем твоя ярость вновь угаснет, перед тобой снова предстает образ Снисхождения — человек только готовится к тому, чтобы занести клинок. — Отец учил нас долгу, — говорит Робб, прижимая голову Теона к своей груди, — но я буду учить свой народ снисхождению. Обещай мне, что будешь со мной. Теон поднимается с груди и шепчет: — Буду. И доказывает себе: он — хозяин Робба, а Робб — все еще его. Но ведь у Рамси Сноу свои планы на уходящую ночь. Рамси хватает тебя за подбородок, заставляет тебя смотреть, смотреть и еще раз смотреть, потому что для тебя видеть что-либо сейчас — это пытка страшнее и мучительнее тех, которым ты подвергся мгновениями позднее. — Твое имя, — это неизбежное дыхание у твоих губ; Боги, как же оно похоже на тот воздух, которым ты дышал в царстве зимы. — Я тебя спрашиваю: как тебя зовут? И ты хрипишь, кидая взгляд на Снисхождение: — Он здесь. И всего-то.