Внеземная

      Она внеземная, нереальная, немыслимая, девушка-инопланетянка, которой чуждо все человеческое, которая относится апатично ко всему вокруг, словно ее это не волнует, Бакуго думал, что она абсолютно чекнутая.       Сейкирицу Юкина не от мира сего, и ему абсолютно на это наплевать — даже если в голове извилин не хватает, надо уметь отвечать за свои поступки. Его бесит каждый взгляд на ее маленького любимого робота, все время летающего вокруг — эта чертова железка не преминет шарахнуть его электричеством, он это прекрасно знает, и готов в любой момент взорвать этот чертов летучий железный шарик ко всем чертям, но шарик нападает исподтишка, как последняя собака, которая заходит сзади и кусает за задницу, а потом прячется за спину своей хозяйки. А хозяйка всегда защищает свою металлическую тварюгу до выступающих в уголках холодных, отстраненных ото всего, абсолютно пустых глаз хрустальных слезинок, до непривычно-громкого крика, до разозленной гримаски на всегда расслабленном аккуратном личике.       Это личико почему-то кажется ему даже немного привлекательным, Бакуго нравится заставлять ее терять невозмутимость, будь то это злость или смущение. Умеет ли она смущаться, он пока не знает, да и не пытался узнать — охота ли ему возиться с первоклашкой, которая и не смотрит на него почти... Да ну ее к черту.       Только почему-то, когда она внезапно улыбается чему-то абстрактному, хочется беззлобно усмехнуться тоже.       — Семпай, солнце вышло. — Она радуется солнцу, как маленький ребенок, радуется теплу, будто никогда его не ощущала, будто в первый раз, рада смотреть в окно электропоезда, рассматривая пролетающие мимо дома и деревья. Такая чудна́я. Кацуки в очередной раз ерошит небрежным движением руки ее пушистые светлые волосы и с усмешкой на тонких губах наблюдает, как она по-детски дуется, поправляя прическу.       Её личико оказалось на удивление живым, хотя ещё недавно Бакуго считал, что она, словно робот, не способна на какие-либо эмоции. Она смеётся, грустит, злится, и мягко и нежно, как никто другой, улыбается зеленеющим листьям на деревьях, источающим тонкий аромат весны цветам, голубому небу и ему, не способному улыбнуться в ответ так же чисто и искренне. Солнце вышло... Пожалуй, когда Юкина так говорит, это абсолютно естественное явление и правда начинает смахивать на необыкновенное чудо природы.       — Что за идиотизм, это просто солнце. — Он фыркает больше из вредности, чтобы увидеть, как Сейкирицу надует губы и отвернется обратно к небу, спустя мгновение вновь расслабившись и глядя туда, в чистейшую синеву рассеянного света, с ничего не выражающим холодным лицом.       Он плетет ей тонкую косичку своими горячими мозолистыми пальцами, ловко переплетая между собой гладкие атласные латунные пряди, пока она о чем-то несвязном болтает со своей вредной железкой. Взорвал бы эту летающую консервную банку к чертям собачьим, но тогда Юкине тоже станет больно, поэтому он не трогает — терпит до поры до времени, пока чаша терпения не переполнится ещё одним ударом тока втихаря, и гнев перекроет любые остатки здравого смысла гигантской волной злости и жажды убийства.       Виски Юкины простреливает резкой и сильной болью в момент, когда от её любимицы остаётся лишь покореженный металлолом, она бледнеет, как полотно, а безжизненные глаза самого теплого оттенка шоколада заливаются вместе с метками на щеках густым жидким золотом, когда Сейкирицу использует свою причуду чтобы восстановить этот бесячий алюминиевый шарик, который она любит так сильно.       От обиды Юкина игнорирует существование Бакуго несколько дней, общаясь только с чертовым двумордым, гори он в аду. Подумаешь, велика важность учиться вместе в средней школе, как будто Тодороки в средней школе был таким охренительным собеседником, что они смогли настолько сблизиться: Юкина зовёт его "Шо-семпай", а он небрежно сокращает ее имя до "Юки", хотя обычно ко всем обращается по фамилии.       Сейкирицу Юкина не от мира сего, и они с Тодороки Шото друг друга стоят, но от каждого их уменьшительного обращения друг к другу в груди клокочет бешеная ярость: сам он не может себе позволить сократить ее имя никаким образом. Эти двое оба в обед едят собу: Тодороки холодную, Сейкирицу — горячую с жутко солёным мисо-бульоном, а у Бакуго при взгляде на этих двоих пропадает аппетит и начинает тошнить. Общался бы двумордый со своей цветочной блондинкой, какого черта ему сдалась ЕГО, Бакуго, блондинка?       Палочки от сильного сжатия мускулистых пальцев переломились пополам, привлекая внимание всех сидящих за столом.       — Каччан, что-то случилось? — Сидящий рядом Деку своими вопросами бесит ещё сильнее: нет, черт возьми, ничего не случилось, он просто так, по приколу палочки сломал! Юкина тоже оборачивается, глядит немного удивлённо: на ее всегда расслабленном личике любая эмоция читается особенно четко, как будто на белом листе разбрызгали цветные краски.       — Семпай? — В ее бархатном голоске переливаются колокольным звоном нотки беспокойства, Сейкирицу склоняет голову на бок, словно любопытный котенок, и ее летающая железка тоже поворачивается в бок, то ли пародируя хозяйку, то ли из интереса.       Ему нечего ответить. Рука непроизвольно тянется к ее голове, к тонким латунным локонам, едва достигающим узеньких плеч, и вновь наводит на блондинистой макушке хаос, непроизвольно зарываясь в гладкие прядки пальцами,ощущая подушечками тепло ее тела и даже слабо доносящееся сердцебиение. Юкина все ещё не смущается, будто совсем не знает, что такое стыд.       Она внеземная, нереальная, немыслимая, и Бакуго изучает ее день за днём, минута за минутой, узнавая все больше, и все сильнее с каждым мгновением понимая, что тонет в безбрежном космосе неизведанной души этой девушки-инопланетянки, неповторимо-женственной, чувственной и живой. И абсолютно точно, стопроцентно, неоспоримо, на всю голову чекнутой.