Птички-неразлучники

Чимин только ухмыляется, когда незнакомые люди смотрят на фото Юнги и спрашивают: — Он? Они не хамло, не ублюдки какие-то. Просто странные, наивные люди, смотрящие на ленту Юнги в инстаграме, где тот выступает в музыкальном клубе, сидит в студии или просто фоткает рандомные вещи. У Чимина мало таких загадочных друзей — на последнем курсе универа все уже разделились по группкам, каждый пишет свою курсовую и обивает пороги контор, куда готов устроиться даже за символическую плату, лишь бы получить опыт работы в заветном месте. Поэтому на невежливые вопросы временных знакомых, в долгосрочной перспективе они Чимину нафиг не сдались, тот просто отвечает: — Угу, он. Если рядом в этот момент находится Тэхён, то он обычно прыскает в кулачок и даже не напрягается, чтобы скрыть свою реакцию. А на возмущенно-удивленное вопросы тупых, тупых сокурсников просто пожимает плечами и еще немного хихикает, многозначительно переглядываясь с Чимином. Те же, кому посчастливится увидеть Юнги вживую, пытаются подружиться либо с ним, либо с Чимином, многие завидуют — и сложно сказать, кому именно, Юнги или Чимину, и в целом смотрят на эту парочку зачарованно и почти неверяще. Они оба охренеть, какие гармоничные вместе. Дополняющие друг друга. Распаляющие и успокаивающие. Оба одного роста (и удачи тому, кто решит уточнить этот вопрос у парней — начнется вечный спор, от которого все их друзья только стонут, машут рукой и говорят «ну уже нет, это без нас»), с разной пластикой и поступью, но как будто тающие в руках друг друга. Как две половинки разбитой вазы, которые вдруг совместились и нет шва. Лисьи глаза Юнги, его улыбка — и ответные ямочки на щеках у Чимина и мягкая глубина глаз. Два произведения искусства, каким-то чудом, столкнувшиеся на большой-большой планете, совпавшие, идеальные, несовершенные в своей шумности и плавности, охуительные в своей тягучести и нежности. Джин при любом случае вспоминает, что именно он является чудом, сведшим двух будущих голубков. И протестует, если кто-то, кто в теме, уточняет, что сбить, несильно, но все же машиной ехавшего на велике Чимина, а потом заставить его дойти до больницы, где в тот день будет ошиваться Юнги, проведывающий двоюродную сестру — ну такое себе. — Я ж говорю, чудо. Чимин, если у него хорошее настроение, благодушно похлопает его по плечу с ласковым: — Чудо, чудо. Спасибо тебе. И Джин притворится, что не слышит легкого подъеба в голосе. Или, если у Чимина будет игривое настроение, он схватится за бок и будет говорить: — Ох, иногда до сих пор перед дождем болит. И Джин возмущенно, но немного виновато пробурчит: — У тебя же икра пострадала. Откуда бок. И Чимин, вздохнув, дополнит: — Так простреливает. За что получит любым ближайшим мягким предметом по этому самому боку. Тэхен называет их «птичками-неразлучниками», хотя как раз видеться у них получается куда реже, чем они оба могли бы предположить. Съехаться они смогут только когда Чимин выпустится из универа — пока экономия времени и повышенная эффективность учебы, а также близость к месту подработки (здесь же на кампусе, в небольшой типографии, которая выпускает специализированную литературу, связанную с искусством, танцами, музыкой и прочим светлым и хорошим) — вот это все пока побеждает желание засыпать и просыпаться под бочком в идеальной квартире Юнги, которая находится у черта на куличиках, в которую было вложено столько совместных сил и денег, что Чимин первый его проклянет, если тот решит переехать куда поближе к центру. Но когда Чимин все же добирается до Юнги, то им обоим срывает тормоза. И не всегда в хорошем плане. Они оба упрямые, как два горных козла, цепляющихся за отвесную гору и настаивающих, что все в порядке. У них как-то никогда не было конфетно-букетного периода, да и вообще, они как-то сразу схлопнулись, сразу узнали в друг друге что-то, сразу поняли, что а чего, собственно, притворяться, что все как-то иначе и сложнее — и уже по выходу из больницы с перевязанной специальным бинтом ногой Чимин не слишком удивленно увидел Юнги, который дожидался его у входа. Пока они шли до машины — и Чимин все же немного охуевал от своей смелости, прямолинейности и полного нежелания вести себя как-то иначе — узнал необходимый минимум про своего будущего партнера. А пока они ехали в машине, приятно обдуваемой кондиционером в довольно паскудно-жаркий день, Чимин поговорил немного о себе и заснул. Когда ехал к чуваку, который определенно собирался его трахать. Юнги его даже потом не подкалывал про это, а когда Чимин однажды спросил, не удивился ли он, тот пожал плечами и ответил «ты устал. А со мной почувствовал себя в безопасности». Чимину почему-то в тот момент показалось, что ему признались в любви, хотя на тот момент официальные слова произнесены еще не были, они им были как-то не нужны, а предъяв и ожиданий никаких к друг другу тоже особенно не было заявлено. Они просто были вдвоем. Как отдельный Чимин, которому совершенно превосходно сочеталось жить с отдельным Юнги. Юнги при нем беззаботно задирал подбородок, чтобы посмеяться куда-то вверх, когда Чимин делал полную хуйню в играх (Юнги был больше про шутанчики, Чимин — про мморпг, хотя еще больше они были про споры, во что будут играть сегодня, с придумыванием сложных условий, которые чаще всего приводили к сексу). Юнги задумчиво ел, глядя в одну точку и благодарно кивал, когда замечал, что Чимин подложил ему то, что он любит. Чимин нежно фыркал и залипал в телефоне, доедая свою порцию. Они не были образцовыми. Про них, наверное, нельзя было бы снять дорам. И их обоих это абсолютно устраивало. Им вообще было комфортно, что про них знали больше близкие. Они не отсвечивали отношениями, не хвастались, не делали ярких жестов. Просто без слов реагировали друг на друга, когда приваливались в баре или кафешке друг к другу. Или когда сидели поодаль, чтобы пообщаться с друзьями, но, не сговариваясь, протягивали друг другу салфетку, трубочку или что-то из рюкзака Чимина (специально заказанного через японского друга Юнги — лучший подарок для Чимина, неожиданный и заботливый). Чимин как-то никогда не недооценивал Юнги. Он сразу был в его глазах тем, кем он потом проявился в миллионе каждодневных вещей и мелочей. Все совпало. Кроме, пожалуй того, что секс был даже более крутым и постоянно, математически маловероятно, но всегда крышесносно-хорошим. Раздражающе прекрасным. Утомительно замечательным. Чимину иногда казалось, что так не бывает, что откуда-то же берутся несчастные пары, которые больше привыкают к партнеру, приучиваются к нему, стерпливаются-слюбливаются, компенсируют, воспитывают под себя и ценят взаимопонимание, а секс — просто как дополнительное блюдо. У Чимина и Юнги это было просто нормой жизни. Не блюдом. Это было как дышать. Как утром открыть глаза. Максимум притирания, который у них случился, — это любопытное изучение Чимином того, как Юнги реагирует на массаж простаты (благосклонно). Да и то по итогу Чимин потом больше удивлялся самому себе — что надо же было в голове так накрутить, засомневаться, что он хочет странного, когда можно было просто спросить у Юнги и получить кивок с пожатием плеч. Вопрос был задан, когда они с друзьями шли в кино, на улице дул ледяной ветер, и Чимин сильнее вжался в Юнги — понимая, что у него это больше от чувства благодарности, широкого принятия и кайфа от того, какой же Юнги крутой и какой же он его, Чимина. Как и в обратную сторону. Иногда Чимин выпадает из момента, чаще всего максимально невовремя — когда Юнги посреди разговора с кем-то улыбается, а потом встает, чтобы пожать руку на прощание, и Чимин прилипает взглядом к ногам Юнги в простых спортивных брюках. И куртка на нем может быть оверсайз, непонятная, шариком. Но Чимин знает, может во сне нарисовать, какой Юнги будет под одеждой. Как он подойдет, спокойно, властно, добродушно, и просто будет идти на Чимина, не касаясь, наступая, пока тот не уткнется с нервным смешком в ближайшую стену спиной. Пока не обойдет ненужную тумбочку, не встанет так, чтобы плечом не сбить ненароком висящие в квартире картины. Это сложно, но Чимин всегда справляется. А потом Юнги протянет руку, припечатывая Чимина на месте, и Чимин легонько коснется руки в ответ, пройдет по ней пальцами, аккуратно и почти щекотно добираясь вверх, не сопротивляясь, смотря из-под полуопущенных ресниц. Чимин может поменять их местами, он даже пару раз это делал, но оно было о другом — тоже прекрасное, но о другом. И Юнги станет опускать руку, вести ее мучительно медленно, и Чимин будет подаваться телом вперед, вверх, упираясь лопатками в стену, делая волну, а Юнги просто будет смотреть в глаза и вести руку вниз, вниз, вниз. И Чимин начнет цепляться за эту руку, пытаться ей управлять, а Юнги поставит вторую руку рядом с головой Чимина, нависнет и дойдет второй до резинки штанов, проведет пальцем по кромке… А потом он в реальности бросит взгляд на поплывшего и выпавшего из реальности Чимина, Юнги в спортивках и дутой куртке, и просто понимающе и спокойно ему моргнет, и Чимин не сможет сдержать довольной улыбки. Они на одной волне. Чимина не оставят замечатавшимся, неудовлетворенным. Ему подарят прекрасные оргазмы и дивные прикосновения. Покой в тесных объятьях и кусачие поцелуи. И когда какой-то очередной олух, который еще, не дай бог, до этого пытался клеиться к Чимину, будет спрашивать: — О, это твой парень? — пытаясь скрыть разочарование вперемешку со скепсисом, то Чимин не устанет мурлычаще отвечать «да». Чимин не устает говорить на разные лады «да», когда Юнги входит в него своим очаровательно толстым членом. Очаровательно — потому что Чимин не знает, какой член считать прям толстым, но член Юнги — это настоящее произведение искусства. Рот Чимина всегда наполняется слюной, когда он о нем думает. Иногда он заглядывается на Юнги в целом — и видит его целиком. А иногда он мелькает перед глазами, как калейдоскоп из частей, эмоций, жестов. Его красивые плечи, нависающие над Чимином, если они решили, что сегодня — вот так, глаза в глаза, томительно, томяще, немного утомительно, долго, а потом резко. Его приоткрытый рот, когда он сосредоточенно входит в Чимина, изредка любуясь тем, как головка исчезает внутри, где-то там, в тенях, в ждущем, трепещущем теле. Юнги не самолюбив, ему не очень нравится смотреть себя на фотографиях — и он не испытывает собственнической потребности смотреть на то, как он «берет» Чимина, потому что они оба больше дают? Юнги однажды вскользь сказал, что одна из его новых популярных песен, которую крутые девочки крутят на повторе по пути в школу — она про их секс. И Чимин сначала прыснул, но потом подошел к Юнги и просто обнял, сначала со спины, а потом развернул к себе лицом и зацеловал, зачмокал, пока тот не стал отбиваться и неловко смеяться, чтобы потом пересадить себе Чимина на колени, и да, неудобно, диван слишком низкий, но они как-то умудряются, приноравливаются — и целует сильно, не давая Чимину и слова вставить, решить, каким будет поцелуй. Просто формирует его, лепит свою Галатею, и Чимин думает, что это самый совершенный момент его жизни. А потом Юнги отстраняется, смотрит на Чимина, сгоняет его с колен и за руку ведет в спальню. И Чимин думает — нет, надо проапдейтить ощущения. Вот совершенный момент. И все те, что будут после. И как такое вообще выносить. Чимин изредка ревнует — он не был таким, он доверяет Юнги, но он не доверяет расстоянию и времени проведенному порознь. Не в плане каких-то нелепых измен или даже сомнений. А ему просто тяжело. Он даже думает когда-нибудь завести об этом речь, но не знает, как это сделать, чтобы не прозвучать неуверенным в себе ублюдком, бросающим тень на Юнги. Который не давал повода. И это все еще не дорама, и они все еще идеально совпадают. Просто Чимину хочется иногда оказаться рядом с Юнги, когда тому надо лететь в Америку или Японию. Хочется телепортироваться, просто чтобы погладить его по голове перед сном, назвать своим котиком и бесюче потянуть за ухо, чтобы тот среагировал хоть как. Шлепнул, поцеловал, проснулся или промычал что-то неразборчивое и все-таки заснул. Чимину хочется. Чимин чувствует себя рядом с Юнги как дома, но иногда, когда он смотрит невидящими глазами в экран компьютера в два ночи, когда гладит спину спящего Юнги, когда идет выбрасывать мусор, когда смотрит, как Тэхен целует Чонгука и ерошит ему волосы, а потом хлопает по коленям, чтобы тот туда сел — тогда Чимин вдруг боится, что его из этого дома могут выгнать. Что закончится дата, арендодатель придет и покажет пальцем в маленький шрифт, где будут перечислены недостатки Чимина, несовместимые с дальнейшим проживанием с Юнги. Чимин отгоняет эти мысли, как может. Иногда с нахлестом требует что-то у Юнги — внимания, времени, поблажек. Втройне обижается, когда не получает. И быстро оттаивает. Потому что так-то все хорошо и все горочки только у него в голове. Юнги возвращается из поездок и иногда заруливает сразу к Чимину — где бы тот ни был, чтобы обнять, стиснуть, уткнуться в него, выпить рядом с ним что-нибудь бодрящее, что даст ему сил добраться до дома или в крайнем случае до студии — если с корабля на бал надо сразу успеть записать, выпустить, передать, создать. Чимин прижимается в ответ, утыкается в ответ, занюхивается родным, облапывает любимое. И чувствует, что стать более родным с кем-то на дурацкой планете земля уже вряд ли получится. Да и просто не хочется. Это будет абсурдно. Чимин ластится к Юнги в темноте квартиры, где больше помнишь расположение предметов, чем видишь. Смотрит снизу вверх, переставляя колени на мягком ворсе ковра, потому что все равно неудобно. Любуется Юнги над собой, его якорящими руками на плече и затылке, его почти спокойном дыхании, его плавно движущемся животе, когда он слегка подается вперед, мягко, просто работая в тандеме с Чимином, который сосет почти лениво, не стараясь кого-то впечатлить, заглотнуть до горла и красиво подавиться. Чимин медитативно облизывает, гладит, спускается ниже, посасывает, помогает себе руками, пальцами, водит, елозит, снова облизывает. Они как под куполом, в своем мире, бессловесном, идеальном, красивом. Юнги иногда тихонько смеется своим мыслям, вцепляется в волосы Чимина — не больно, просто как часть разговора, и потом кончает. Чимин может приоткрыть рот (он не любит сперму по всему лицу — только в рот, пожалуйста) или жадно всосать сильнее, работая ртом, языком, заставляя Юнги хрипло сипеть, изливаясь в него. Они понимают друг друга. Им не нужны слова. Но парочку из них Чимин хотел бы услышать. Он чувствует себя жадинкой. Неуверенным жадинкой. Красивым и любимым, но не до конца. Он упирается лбом между лопаток Юнги, когда тот спросонья податливо движется в руке Чимина, когда Чимин притирается о него, неважно куда, неважно как. Они шевелятся, как водоросли на дне океана — сонные, плавные, тягучие. Чимин ловит в поцелуи кусочки кожи, дает Юнги приподняться чуть выше, чтобы амплитуда движений руки помощи была больше, быстрее, жестче. Чимин чувствует, знает, что Юнги сейчас кончит, и вместо подбадриваний или пошлости, бормочет «люблю тебя» и только механичность действий не дает ему замереть, привычность дрочки Юнги не дает важности момента обрушиться на него, а позволяет довести рукой красивый, крепкий член в руке до пика, размазать сперму и нежно отпустить. Будет мокро. Надо будет поменять простыни. Чимин не совсем знает, куда себя девать. У него болезненно стоит член, ему страшно открыть глаза, а Юнги только-только восстановил дыхание после почти беззвучного стона. И Чимину немного хочется хныкать, хочется, чтобы Юнги развернулся и что-то сделал, чтобы неопределенность не давила, чтобы организм не размазывало от неполученного — оргазма, внимания, подтверждения, ответного признания. Юнги шевелится под ним, как маленькая упрямая глыба, которая при желании может опрокинуть Чимина в два счета, а потом дергает Чимина за руку, чтобы тот перевалился, оказался перед ним, рядом с холодящим пятном от спермы, но Чимину почти все равно. Он елозит, находит сухое место и отказывается встречаться с Юнги взглядом. Тот берет его рукой за подбородок — и что за клише, что за глупость, Чимин думает, что они же не такие, и неужели они такие, вот как все, банальные — поворачивает и ждет. Чимин протестующе не открывает глаза, все еще не открывает глаза, потом фыркает — и смотрит в ответ. И почему-то не может дышать. Организм совершенно не справляется с полученной информацией. Юнги смотрит так серьезно, так глубоко, так пронзительно, что становится страшно. Так, наверное, смотрят, когда прощаются и не успевают сказать важное словами. Чимин моргает, и нет, он не плачет, но ему надо проморгаться, надо четко увидеть, невозможно смотреть, но и не отвести взгляда. Юнги медленно-медленно наклоняется и нежно целует губы. Чимин все еще не закрыл глаза и это странно, он, наверное, даже и не помнит уже, как выглядит Юнги вблизи при поцелуе — кроме одного из первых разов он всегда закрывал при этом глаза. И когда Юнги отстраняется, Чимин открывает рот, чтобы что-то сказать, но ему и не надо, Юнги переваливается на него, наваливается, обхватывает, заземляет, успокаивает. Он шевелится об Чимина, о его все еще стоящий, хотя уже не так напряженно член. Юнги втирается в чувствительную кожу Чимина, гладит кожу, гладит самого Чимина, как напуганного зверька и, склонившись близко к уху, щекотно, интимно, интимнее, чем все, что когда-либо было до этого, шепчет: — Я тоже. Чимин выдыхает и закрывает глаза. Его прописали в доме, он нужен, он любим. Юнги целует его в край глаз, в нос, опять в губы. Нежно касается его живота, члена, бедер, косточек бедра, потом рук и шеи. Как будто собирает Чимина заново — где коснулся, там Чимин есть, закрепился, сложился, как пазл. Чимин стонет, когда рука возвращается к члену, когда пальцы уверенно приносят ему удовольствие — более болезненное и острое, чем обычно. И он не плачет, это просто дождик прошел. В квартире, да. Вы ничего не докажете. Юнги целует, сцеловывает сомнения и, отстранившись на мгновение, опять серьезно смотрит и повторяет, садист хренов: — Я тоже тебя люблю. Чимин улыбается от смущения, закрывает локтем глаза и пытается отвернуться, но Юнги целует сгиб локтя, нежную кожу предплечья, добирается до кожи над губой, до губы, кончика носа, и Чимин не железный — убирает руку и целует в ответ, почти не замечая, как нежно доходит до пика, хныча в поцелуй, подаваясь бедрами в руку, которая замедляет движения. Юнги целует, убеждается в чем-то своем, целует в плечо, хлопает все еще мокрой рукой по животу Чимина и плавно отстраняется: — Ну мы тут навазюкали. В его голосе старческое недовольство и полушутливое обвинение. Чимин бьет его по плечу, но попадает больше по спине, потому что Юнги уже встает и идет в ванную: — Эй, как будто тебе не понравилось. Юнги поднимает руку, как командир, указывающий на очевидное решение: — Но убирать будешь ты. Чимин искренне возмущенно ойкает: — С какой это стати? Они препираются, бодаются, делят ванную, делят жизнь, делят любовь пополам. Но ее от этого почему-то становится только больше.