Ибо тесны врата и узок путь

It goes, all my troubles on a burning pile All lit up and I start to smile If I catch fire then I'll change my aim Throw my troubles at the pearly gates — Mother Mother, "Burning Pile"

Нэнэ служит Всевышнему всего один год, но уже знает, как живёт и функционирует Рай. Самое важное, что она знает, это то, что обычных ангелов, как и моряков, не существует. Есть матросы, боцманы, капитаны. И среди ангелов есть не только серафимы — есть такие как она маленькие и незаметные работники службы надзора за душами детей и подростков. Коу из комитета по борьбе с ересью и богохульством называет её ангелом-хранителем, но это пошло и не совсем правда — но Нэнэ всё равно находит это милым. Ещё раз: обычных ангелов не существует. Каждому находят посильную работу. Работа Нэнэ небольшая и длится всего несколько часов в день, поэтому, по существу, не так важна, как, например, работа Коу. Тем не менее, она радостно встревожена, когда Яко говорит, что у неё появится подмастерье. Передавать свои знания кому-то другому всегда волнительно и увлекательно в равной степени. Но Нэнэ ждёт не этого: Нэнэ ждёт друга. Или подругу. Во внерабочее время, которого у неё так много, они могли бы делать то, что делают друзья: болтать или пить её любимый вишнёвый сироп, или ездить на перегонки на солнечных колесницах. Впервые Нэнэ так ждёт новый день — впервые с тех пор, как стала тем, кто она есть. - Ещё одна важная вещь: богобоязненные, скромные, покорные ангелы — это всего лишь абстрактный образ, созданный людьми для людей. Среди ангелов есть те, кого ангелами назвать очень сложно. Яко была такой. Её новый ученик оказался таким. Он гиперактивный, громкий, немного рассеянный и сам похож на ребёнка с этими длинными ресницами и одутловатыми щеками. Нэнэ ответственно объясняет ему азы: ангел не решает за человека, что ему делать, он лишь сеет семя доброй мысли. Мысль должна быть уместной и разумной, подходящей человеку по возрасту, характеру и опыту. Иначе возникает то, что общество придумало называть когнитивным диссонансом. — Демоны делают то же самое, — говорит она. — Вот ребёнок, который увидел красивую игрушку. Она ему очень нравится, и он понимает, что хочет такую же. Ангел рождает мысль о том, чтобы попросить игрушку, а демон — о том, чтобы украсть её. Наверное, Нэнэ рассказывает это очень скучно, раз Цукаса не слушает. — У тебя ведь была любимая игрушка? — неуверенно спрашивает Нэнэ. Она так боится ему не понравиться, даже больше, чем подвести Яко. Он немного оживляется и перестаёт задумчиво жевать губу. — Была, — отвечает он. — Это был плюшевый мишка! Мама с папой подарили нам их с братом, когда нам было четыре. У него был брат — по некоторым причинам Нэнэ обнадёживает эта новость. Она продолжает: — Ну так вот представь, если бы у тебя её не было… — Как это? Она ведь была. — Я же говорю: представь! У тебя её нет. А у другого она есть. Ты тоже хочешь такую... — А этот другой — Аманэ? — перебивает Цукаса, и его крылья забавно трепещут, как хвост у собаки. — Кто такой Аманэ? — Мой брат! Ты не слушаешь меня, Нэнэ-чан! — Ты не говорил, как зовут твоего брата! — вздыхает Нэнэ, потирая переносицу. — И нет, неважно, кто это, Аманэ или нет. Что бы ты сделал в таком случае? — Если бы это был Аманэ, — настаивает Цукаса на важности мысли, которую так и не закончил, — то я бы ничего не сделал. Нэнэ улыбается, надеясь сказать, что он молодец, добрый мальчик и хороший брат. Именно так ангелы воссоздают в людях благие намерения, а те, используя волю, воплощают их в жизнь. Но мысль всё ещё не закончена: — Но если это не он, то я её отберу! Улыбка меркнет быстрее затушенной спички. — Что? — Она ведь мне нравится. Разве ты отдашь то, что тебе нравится, Нэнэ-чан? - Цукаса задаёт неудобные вопросы и делает вещи, которые ни разу не приходили Нэнэ в голову за все двенадцать месяцев работы. Когда они следят за девочкой-подростком, он предлагает заставить её посмотреть переписки своего парня. Из-за него первоклассник врёт, что потерял деньги, хотя на самом деле спустил их на автоматы. По его вине обувь в школьных шкафчиках перепутана. Он ответствен за то, что девочка толкнула одноклассника в речку — а ведь на улице только начало апреля. Нет, серьёзно: за все двенадцать месяцев работы Нэнэ никогда не видела такого естественного хаоса, такой быстрой и безотлагательной смерти доверия между людьми. Им приходится вернуться на час раньше положенного; Цукаса тащится за ней с пальцем во рту и иногда спотыкается из-за кандалов — зачем они вообще ему нужны?! — Что ты натворил? — сокрушается Нэнэ, давя в себе слёзы. Она так долго вела эту девочку к признанию в чувствах, а теперь её разрыв с парнем практически очевиден. — Зачем ты это натворил? — Разве я сделал что-то плохое? — искренне удивляется Цукаса. — Я просто помог им увидеть их истинные желания. Ну же, Нэнэ-чан! Эта девочка хотела толкнуть своего одноклассника! Он наговорил ей кучу гадостей в школе! Если бы она не хотела, она бы не толкнула его! — он наклоняет голову, за ней наклоняется и его кепка. — Зачем держать это всё в себе? Нэнэ зажмуривает глаза — а перед ними всё ещё золотая звезда его фуражки, чёрный и колючий, как терновый венец, ремешок и эта раздражающая лента на рубашке. Наверное, он думает, что она дура и видит в людях только хорошее. Даже если она действительно предпочитает видеть хорошее, это не значит, что она не знает об их недостатках, и это не значит, что она думает, что их нет. Когда она открывает глаза, он уже смотрит на неё, стоя на мысках: она совсем немного, но выше него. — Ты думаешь я не знаю? — шепчет Нэнэ. — Не знаю, что та девочка грёбаная сталкерша? У неё всё жизнь проблемы с самооценкой, поэтому она боится, что люди используют и бросят её. Она опускает взгляд, чтобы завязать бант у него на груди. Когда возвращается к его глазам, спрашивает всё так же тихо: — Но разве она не заслужила попробовать научиться верить людям? — Нэнэ прищуривается. — Не заслужила первого парня, свидания и поцелуя? А тот мальчик — разве он не заслужил шанс на прощение от своей одноклассницы? Неужели он должен мучиться от воспаления лёгких только потому, что в сердцах наговорил глупостей? Даже с ровно сидящей кепкой и завязанным бантом Цукаса всё равно выглядит слишком юным. Неуместным. И всё это считывается намного проще — через чёлку, падающую на глаза, и через зубастую, по-мальчишески лукавую улыбку. — Ты интересная, Нэнэ-чан. Поубеждай меня ещё. - Нэнэ может быть убедительной, если захочет, но всё решает воля случая. Впрочем, Цукасе это знать необязательно. Сатоши и Санеми — братья с разницей в год и под попечительством Нэнэ растут уже месяц. Они разные от цвета волос до толщины ногтей, но дружные настолько, что всегда ходят парой. Цукаса уделяет им пристальное внимание — уделяет и не больше, потому что больше Нэнэ с правом на вето делать ему не позволяет. Обед среды, тепло, ветрено. Звенит последний школьный звонок для младшеклассников. Братья спорят, кто первый до дома: Санеми на велике или Сатоши на своих двух. Старший выдыхается через пару сотню метров, а младший, улюлюкая, продолжает активно крутить педали. — О нет, он сейчас упадёт, — замечает Нэнэ. — Вон камень! Санеми, ну же, посмотри на дорогу! Цукаса остервенело хватает её за руку. Это объяснимо: они ангелы, а не волшебники, время останавливать не умеют — на счету каждая секунда. — Его брат может его обогнать! Сделай так, чтобы он заметил и обогнал! Времени действительно нет — ни оценивать варианты, ни искать альтернативу. То, что делает Нэнэ, люди называют божественным вмешательством, прозрением и чем-то ещё. Но ей ближе всего внимательность — приземлённый, рациональный, объяснимый вариант. Сатоши замечает камень, кричит, но Санеми не слышит: день всё-таки ужасно ветреный. И тогда у него открывается второе дыхание, он бежит, не чувствуя мышц, и толкает Санеми в сторону: младший валится на землю, велик валится на него, и хотя это неприятно, это не страшно — всего лишь ушиб. Теперь всё должно быть в порядке, но Сатоши путается в ногах и падает прямо головой на камень. Нэнэ закрывает уши и пропускает болезненно глухой звук. Болезненнее только тишина после него: ни вскрика, ни плача, ни просьбы о помощи. Её сердце — несуществующее, всего лишь контур, калька настоящего человеческого сердца — замирает. Рука Цукасы замирает тоже. Но Санеми оказывается храбрее их обоих: он сразу вытаскивает ноги из-под велика и бежит к брату. И, хвала Всевышнему, он жив, он жив! Сотрясение, кровь, слёзы и шутка про сколько пальцев ты видишь, Сатоши — но он дышит, он дышит, он дышит! Где-то там, на периферии, Нэнэ видит, как Цукаса безмолвно резонирует — с этим моментом, ситуацией и отношениями. Он всё ещё слишком молод, чтобы бояться, и слишком молод, чтобы смотреть на ситуацию философски. Он ждёт чего-то, но ничего не случается. — Как думаешь, это правильно, Нэнэ-чан? То, что я тебе сказал, это было правильно решение? У Нэнэ нет и не будет ответа. Читать чужие переписки недопустимо, обижать других — очевидно плохо. Но когда встаёт вопрос о том, чтобы забрать чужую боль и взять на себя риск быть покалеченным или убиенным, никто не скажет, хорошо это или плохо. — Это было благородно, — Нэнэ боязливо гладит его по всё ещё напряжённой спине, а он всё ещё настойчиво держится за её неидеально выглаженное белое платье. — Брать на себя ответственность всегда тяжело, но ты не можешь этого не делать. И это всё, что она может сказать, по крайней мере сейчас. Он не требует большего, и они просто сидят в тишине, пока на место не приезжает скорая. - Есть дети, а есть подростки. Влюблённые подростки. Одержимые, легкомысленные, вспыльчивые и импульсивные подростки. Цукаса пока не умеет идентифицировать катастрофу по цвету помады, но это кажется несущественным в тот момент, когда двое перед ними целуются — громко, слюняво, удивительно страстно и мерзко. Нэнэ не помнит, всегда ли ей было так неловко. Даже если Цукасе тоже неловко, он не подаёт виду. Он смотрит на это как на что-то совершенно новое и интересное: как на клубнику необычной формы, метеоритный дождь или лужу бензина — важно само явление, эмоции вторичны. — Ей неприятно, — говорит Цукаса, показывая пальцем. — Он слишком настойчив. Всё верно, думает Нэнэ. Она тоже это чувствует. — Он должен прекратить! К девушкам надо относиться хорошо, так ведь, Нэнэ-чан? Он милый и говорит милые, непосредственные вещи. Говорит: так ведь, Нэнэ-чан? Всё правильно, Нэнэ-чан? Это хороший выбор? Я всё сделал как надо? Я молодец? Она никогда не может сделать достаточно серьёзное лицо, когда хвалит его, и он, скорее всего, не верит в её искренность — но она искренна, даже если он предлагает заглянуть девочке под юбку или зажечь бенгальские огни внутри дома. Но сейчас он прав, и потом, когда она не будет линчевать себя за бездействие, она обязательно напомнит ему об этом. - — Может, если ты сегодня не занят, займёмся чем-нибудь после работы? Цукаса смотрит на неё как на всю ту же клубнику необычной формы. Его вопрос как всегда откровенен, прям и бескомпромиссен: — Нэнэ-чан, я тебе нравлюсь? — Что? Нет! Нет! С чего ты взял! — Тогда зачем ты говоришь так, как говорят с тем, кто им нравится? — Я приглашаю тебя, потому что мы вроде бы как партнёры, — и тут же приходится прояснить: — В смысле партнёры по работе! Коллеги, да! Просто я не люблю говорить пафосно. Хотя партнёры тоже звучит не очень. Возможно, Нэнэ слишком драматизирует. Как будто сама мысль о том, что ей может кто-то нравиться, настолько абсурдна, что требует оправданий. Наверное, она стареет. — Мы стали близки, — вместо «Мы подружились». Уже лучше. — Поэтому я хочу проводить с тобой больше времени. И она, конечно, нисколько не сомневается в его ответе. - — За что на тебе кандалы? — вопрос, который вертится у неё на языке с первого дня их знакомства. Рьяно подгоняя пегаса, она добавляет: — И когда их снимут? Ветер здесь совсем не такой, как там, на земле. У него нет температуры и он не бывает особенно сильным. Это хорошо только потому, что не портит причёску, и хотя Нэнэ скучает по испорченным причёскам, сколько бы она ни дёргала за поводья, ничего никогда не меняется. — Не знаю, — отвечает Цукаса, выглядывая за борт и высматривая просветы в облаках. — Я появился таким. Пытался их распилить, но ничего не вышло. Попробовал обрезать крылья, но они отросли за ночь. Кстати, почему у тебя нет крыльев, Нэнэ-чан? Она пожимает плечами. Она никогда об этом не думала. У Яко нет крыльев, у Коу и Мицубы тоже. Это как минимум не делает её странной. — Ты первый ангел с крыльями, которого я знаю, — признается она. — Не хочешь повести колесницу? Он не отвечает, и когда Нэнэ оборачивается посмотреть, одна его нога уже высовывается из повозки. В этот момент она забывает, что её руки всё ещё держат поводья — и когда она тянет их к себе, чтобы на самом деле потянуться за ним, конь тормозит, и Цукаса опрокидывается от внезапной остановки. Она вскрикивает, а затем, подбежав к краю, с ужасом смотрит вниз. Целёхонький, Цукаса катится по облаку, и эти дурацкие кандалы катятся за ним. Он машет руками и ногами, как будто делает снежного ангела. Хах! Ангел делает ангела. — Нэнэ-чан! Спускайся, Нэнэ-чан! — Что? Тебя плохо слышно! — Я говорю спускайся! Здесь здорово! Она бы отказалась в любой другой раз, а в иной бы, может быть, сказала, что прыгнет, только если он поймает её. Но сейчас, погладив гриву Белого Инферно на прощание, она спрыгивает вниз без задней мысли — а он всё-таки пытается ловить её, и в итоге они оба валятся навзничь. Небо тоже кажется другим отсюда. Более плоским, что ли, и чуть более далёким, каким и было всегда, каким и должно было быть. Цукаса пытается лизнуть облако, потом оторвать кусок и понюхать его. Нэнэ запоздало тычет его в плечо. — Ты меня так напугал! Зачем ты спрыгнул? — Потому что мне скучно! Кататься на колеснице — это скучно! Мы не разгоняемся — а в чём тогда смысл! Здесь лучше! Здесь как в невесомости! Попробуй догони меня! Это действительно как невесомость, думает Нэнэ, вставая на ноги и пробуя почву; хотя её опыт исчерпывается одним-двумя фильмами про космос, ничего не мешает ей верить в это, притворяться или просто получать удовольствие от того, что она прыгает, как на батуте, по облаку и через них. Она догоняет его — по крайней мере условно. Цукаса уже не помнит, во что предложил поиграть, но это нормально: это происходит с ним постоянно. Он сидит на самом краю, там, где ноги проминают облако, и смотрит вниз. Можно подумать, что он любуется видом или ищет место для очередного пикирования, но Нэнэ знает, — она уже видела — что он ждёт. Но ничего случается. - Она берёт его с собой в Эдем: Эдем не может надоесть, потому что он всё время разный. Он бесконечный, пространный и необъятный, и, когда бы ты сюда ни пришёл, кажется, что здесь новые цветы или лозы, или деревья — но это всего лишь другой его угол, другая его сторона. Цукаса спрашивает, где то самое дерево, и где змей, и где люди с листками вместо одежды — и Нэнэ смеётся, говоря, что их здесь нет, но есть яблоки. — Вон там, видишь? Правда они самые обычные. — Разумно было заменить их, — говорит Цукаса с чувством дела, и Нэнэ снова смеётся, и ей кажется, что именно этого ей и не хватало всё это время. — Только высоко как-то. Давай я тебя подсажу, а ты достанешь? Нэнэ пытается, но сконцентрироваться на чём-то, когда руки Цукаса трогают её колени, невозможно. Он всё делает сам: залезает, падает, залезает и снова падает, залезает ещё раз и победоносно скидывает пару яблок, а ещё несколько сгребает в охапку и спрыгивает с ветки. В его волосах листья, его белые одежды грязные, зато в рубашке четыре ярко-красных яблока — и его улыбка такая же яркая и сладкая, и, может быть, совершенно справедливо, что его значок света больше, чем у неё и Коу вместе взятых. Нэнэ протирает яблоко рукавом, а Цукаса, причмокивая, уже делает первый укус. — Вкуснятина! — говорит он и кусает ещё раз, и сок уже стекает по его подбородку. — Ешь быстрее, Нэнэ-чан, иначе я тебе ничего не оставлю! Она подыгрывает, потому что почему бы не подыграть, и тут Цукаса совершенно внезапно, вытирая манжетой рот, объявляет: — Я тут подумал, Нэнэ-чан. В общем! Если игрушка будет у тебя, я тоже ничего не сделаю. То есть не отберу её. Раз уж она тебе нравится, пусть будет у тебя. Я нисколечки не против! — с этим он делает ещё один укус и больше ничего не говорит. Когда Нэнэ доедает яблоко, тень дерева, под которым они сидят, становится длиннее. Трава, мягко-розовая в свете золотого часа, шумит под ногами. Кепка Цукасы валяется среди огрызков, его голова неприхотливо облокачивается на ствол. Он спит, приоткрыв рот, и Нэнэ — тихо, улыбаясь, наблюдая за игрой лучей в просветах между кронами деревьев, осторожно вытирает своим платком его липкие губы. Ничего как обычно не случается — и это впервые не так уж и плохо. - Они сидят на краю облака и разговаривают. Цукаса как обычно пренебрежительно сильно машет ногами и выдвигает очередную теорию: — Слушай, Нэнэ-чан! Если я закрою глаза, ты увидишь, как я их закатываю? Вот, смотри, — он закрывает глаза. — Я закатил их! Ты видишь это? Видишь? — Я вижу, как они дёргаются, и всё. — Ха! Это так удобно! Я буду закатывать их каждый раз, когда вижу Яко! Давай, попробуй ты, Нэнэ-чан! В эту секунду, как если бы она действительно закрыла глаза, впереди встаёт стена густого чёрного тумана. Он рассеивается так же быстро, как появился, и перед глазами снова синий горизонт, а под ногами — море крошечных беззвучных людей. Нэнэ нужно время, чтобы догадаться посмотреть по сторонам. Она не боится, — не должна, не умеет бояться — но как минимум находит себя в замешательстве. Человек за спиной — Цукаса. Немного другой, но в целом такой же. Такого же роста, с таким же цветом глаз и волос. Это Цукаса, если бы искупался в крови и всё-таки отрезал крылья. — Аманэ! — кричит рядом с ней настоящий Цукаса и вешается ему на шею. — Аманэ, Аманэ, Аманэ! Наконец-то ты пришёл! Я так долго ждал тебя! Я караулил и не спал по ночам! Почему ты так долго, Аманэ! Где ты был! Ненастоящий Цукаса — то есть Аманэ — снисходительно хлопает его по спине. — Да-да, Цукаса, я тоже рад тебя видеть, — его ответ на все вопросы. — А… Эм… Что здесь происходит? — спрашивает Нэнэ, поднимаясь, и рука, на которую она опирается, почти проваливается — ударная сила растерянности внезапно намного больше плотности облачной массы. — Это же Аманэ, Нэнэ-чан! Я так и знал, что ты меня не слушала! Это мой брат, Аманэ! У нас были одинаковые игрушки! — Да, но, — почему у неё выступил пот на лбу? — Ты никогда не говорил, что вы близнецы. И что он демон. Цукаса обвивается, как удав, вокруг шеи брата и улыбается. Он всегда улыбается — но сейчас по-особенному, беспрецедентно искренно и радостно. Как бы Аманэ ни пытался, он не может отбиться от него, и поэтому, вздохнув и вытерев руки о шорты, протягивает одну Нэнэ: ладонь красная, как от мозолей, и дымится. — Приятно познакомиться, милашка, — подмигивает он кокетливо. Вполне возможно, что Нэнэ слушала Цукасу так же, как он её, а значит, тоже вполне возможно, что она упустила что-то важное. Но она физически не может разделять абсурдно позитивное настроение в воздухе. Она отказывается от рукопожатия. — Кто ты? И почему ты здесь? — Я Аманэ, — дольше, растянутее, как для недалёкой. — Брат-близнец Цукасы. Пришёл забрать его. Он хорошо себя вёл? Всё съел на полдник? — Да, Аманэ, я хорошо себя вёл! Я всё делал, как говорила Нэнэ-чан! — Нэнэ-чан, — повторяет он с изощрённой насмешкой, и Нэнэ не знает, почему это так сильно смущает. Это её имя. Её самое настоящее обыкновенное имя! — Забрать? С какой стати? Он там, где он должен быть! — И кто же это решил? — Аманэ скрещивает руки, и даже с Цукасой на голове он выглядит гораздо более уверенным. Он знает ответ. Они все знают — хотя насчёт Цукасы Нэнэ всё ещё немного сомневается. — Господь, — говорит она серьёзно, чем вызывает ещё одну насмешку. Нэнэ вдруг чувствует себя маленькой и ужасно потной. Она боится, что они оба увидят, как сильно бьётся её сердце. — Пути Господни неисповедимы! — разводит руками Аманэ. — Но совершать ошибки — это нормально! Это ожидаемо! А что? Мы созданы по его образу и подобию! Мы неидеальны, значит, неидеален и он! И то, что Цукаса оказался в раю — такая же ошибка, как появление утконосов! Уверен, ему — Богу — просто дали бумагу, а он такой да-да, сейчас подпишу, и даже не посмо… — Что ты несёшь? Терпи, говорит себе Нэнэ. Гнев — это грех, терпение — добродетель, нужно быть сдержанной, нужно помнить всё, чему тебя научили. Ты больше, чем человек, ты сильнее, чем просто девушка. Но это сложно — сложно быть сдержанной, когда так хочется закрыть кому-нибудь рот. — Прощу прощения? — Я спросила, что ты несёшь, — повторяет Нэнэ. — Не заговаривай мне зубы. Говори по существу. — Верно! Ты абсолютно права! Время — самый ценный ресурс! В общем, о чём я — ах да! Место Цукасы — в аду! Надеюсь, теперь я выразился достаточно ясно. Нэнэ перемыкает. Цукаса — её друг, напарник, её Цукаса — должен быть в аду? Тот — нет, этот самый, с пальцем во рту и большими глазами? Который просто заставляет людей менять обувь в шкафчиках? — Я не понимаю, — Нэнэ смотрит на Цукасу. Почему он молчит? Почему он не против? — Ты что, тоже так считаешь, Цукаса-кун? — Мне весело с тобой, Нэнэ-чан! Мне очень нравится тут! Но я должен быть рядом с Аманэ! Иначе какие мы тогда братья? Её взгляд возвращается к Аманэ. — Это всё? Это всё, почему он должен последовать в ад за тобой? Потому что он твой брат? Он закатывает глаза — и всё-таки стаскивает Цукасу с плеч. — Давай не будем притворяться, ладно? Ты умная добрая девочка, хотя, знаешь, я уже начинаю сомневаться в здешней выборке кадров. Он, — Аманэ показывает на брата, — маньяк и псих. Он убивал животных. Он издевался над другими детьми. Никогда не замечала за ним жестоких шуток? Никогда не замечала, что он носит кандалы? Нэнэ молчит, и Аманэ продолжает гораздо более неуравновешенным, чем когда-либо был у Цукасы, голосом: — Знаешь, почему он их носит? Он наступает — решительно и неотвратимо. Нэнэ невольно пятится от груды навалившихся аргументов. — Почему? — Потому что я убил его. Убил его и попал в ад — а он как убиенный ребёнок попал сюда. Но Бог решил — твою мать, этот ребёнок не так прост! Он ведь тоже засранец! Я дам ему кандалы, чтобы он никогда не мог летать! — Хватит! Достаточно! — кричит Нэнэ, не надеясь перекричать. Аманэ замолкает, и создаётся впечатление, что между ними оседает ещё одно облако — очень-очень ядовитое, терпкое и смертоносное. Когда Нэнэ смотрит на него, он практически слился со своей одеждой: такой же красный от злости и безумный до расширившихся непроницаемо чёрных зрачков. И — совсем ненадолго — она допускает мысль, что есть что-то в этой исповеди, что даже ей как ангелу, гонцу Божьей воли, не дано понять. Нэнэ проглатывает ком, мигрень и навернувшиеся слёзы — это просто нервное. Цукаса, как ребёнок, ставший свидетелем ссоры между родителями, безмолвен, напуган и хочет сбежать — но бежать некуда. Нэнэ его до ручки жаль. — Аманэ? — зовёт он из-за спины. — Приходи завтра, Аманэ. Обещаю, мы уйдем вместе. А сейчас уходи один. Ладно? Цукаса не может видеть лицо брата, но Нэнэ видит его очень чётко: безнадёжно уставшее, помешанное и расколотое. — Ладно, — его последнее слово, прежде чем он исчезнет в буре дыма. - Эдем впервые становится убежищем, и Нэнэ бесконечно счастлива, что он такой большой — словно созданный так, чтобы каждая Божья тварь нашла здесь пристанище своим мыслям и чувствам. Они сидят под дубом: Цукаса, положив голову на согнутые колени, следит за богомолом, а Нэнэ думает. О себе. О Цукасе и его брате. Обо всём. Кора дерева неприятно царапает затылок. — Всё в порядке, Цукаса-кун? — спрашивает она, и он тихо вздрагивает, когда её рука ложится ему на лопатку. — Извини, не хотела тебя напугать. Может, хочешь чем-нибудь поделиться? Он качает головой, и Нэнэ всего в шаге от мысли залезть на дерево и достать яблоко, чтоб задобрить его. — Может, расскажешь, о чём думаешь? — пробует она снова. Во рту сухо от неизбывной вины — за то, что случилось до этого, за то, что происходит сейчас. Праведность должна, но не кажется выходом. — Я думаю об Аманэ, — отвечает он, зарывается носом в колени и произносит с улыбкой то, что обычно произносят без неё: — Тебе не кажется, что он лицемер? Нэнэ не успевает сориентироваться и ответить. — Он говорил так, будто он не псих и не маньяк! Но ведь он убил меня! И это нормально! Мы одинаковые — мы оба такие! Потому что мы одно целое! Нэнэ отстранённо кивает, удивлённая тем, насколько повседневно и просто они обсуждают братоубийство. Всё это пока с трудом укладывается в голове, но это в порядке вещей: осознание придёт потом. — Может, он хотел показать себя в лучшем свете? Знаешь, Аманэ очень любит себя. Ему важно, чтобы люди думали о нём хорошо. Ей нечего ответить, поэтому она просто пожимает плечами. Цукасе всё равно: он просто рассуждает вслух. Ему до лампочки, слушают ли его. — Но он любит меня. Потому что тогда бы он себя не убил. Он знает, что меня не будет без него, а его не будет без меня. Это просто невыносимо. В яростном порыве Нэнэ хватает и обнимает его, прижимает к себе так, что он, должно быть, отчётливо чувствует, что происходит внутри неё. Незаметный, но беспощадный ураган прорывается через панцирь кожи — так отчаянно он хочет быть услышанным. Голос Нэнэ — неровная, местами пропадающая строчка. — Мне так жаль, Цукаса-кун, — выдавливает она глухо ему в плечо и болезненно сильно сжимает глаза. — Я так много не знаю! И я не знаю — я не знаю, чем помочь! Но я не могу не помочь! Мне не всё равно! Что бы ты ни сделал в прошлом — мне не всё равно на тебя! И если… Если есть что-нибудь, что я могу сделать для тебя, только скажи! Его руки отзывчиво сворачиваются кольцом на её спине. — Что угодно? Ты сделаешь что угодно для меня, Нэнэ-чан? — она слышит, как он по-волчьи ухмыляется, и это только сильнее роднит его с Аманэ. Отстраняясь, Нэнэ оставляет фантомный рисунок своих губ у него на скуле: потому что даже волк заслуживает немного ласки. — Что угодно… — грустно улыбается она. — Это, на самом деле, не так уж и много. Цукаса предвкушающе скрещивает ноги и наклоняется вперёд. Ещё до того, как он что-то скажет, Нэнэ понятно: он уже давно придумал это «что угодно». — Тогда распусти волосы, Нэнэ-чан! Я никогда не видел тебя с распущенными волосами! Давай! — он начинает хлопать в ладоши. — Давай! — Распустить волосы? — переспрашивает она в замешательстве. — И всё? Распустить волосы? Даже не… Она откашливается. Не стоит подавать Цукасе идеи. Так или иначе, она распускает пучки: вьющиеся пряди волнами падают вокруг и позади неё. Это смущает: собранные волосы всегда делали её серьёзной, взрослой, опытной девушкой. А теперь она как будто проще, наивнее, легкомысленнее — и ей это нравится в глубине души, это делает её щёки ярче, а чувства до неузнаваемости смешнее. — Как они тебе нравятся? — Они такие длинные! И такие густые! — Цукаса берёт одну прядь и разглядывает её, как учёный, со старательно высунутыми языком. — Поразительно! Как ты живёшь с ними, Нэнэ-чан? Это же так неудобно! — Я люблю их, — усмехается она. — Они мне нравятся. Они красивые. А ты как думаешь? — Насчёт чего? — Насчёт моих волос. Ты считаешь их красивыми? Цукаса даёт самый быстрый ответ, на который он только способен. — Конечно считаю! Ты ведь красивая, Нэнэ-чан! Значит, твои волосы тоже красивые! Ты вся красивая — вот как я думаю! Она улыбается. Ну разумеется. По-другому и быть не могло. Абсолютно осознанно, так же, как Цукаса дал свой ответ и рассказал ей своё желание, она целует его в щёку. Может, она придумала это давно — ему, опять-таки, необязательно это знать. Он гладит свою щёку там, где только что была она, и опять по-волчьи, но теперь уже сыто, ухмыляется. — Я победил! Я получил свой первый поцелуй раньше Аманэ! Да! Да! — он победно вскидывает кулак: один-другой, один-другой. — Да! Нэнэ снисходительно фыркает: он безнадёжен. А сердце всё ещё делает тук-тук-тук. - Вечер кажется бесконечно горьким, тёплым и волшебным. Цукаса спит у неё на коленях, а когда просыпается, рассказывает небылицы: про себя и про их с Аманэ общее прошлое. Нэнэ горячо и внимательно слушает, не понимая, как портрет Цукасы раньше существовал без всех этих мелочных, но делающих его собой подробностей. — У нас был целый список дел на жизнь! Мы собирались слетать на луну, ограбить банк и найти выживших динозавров! — Ты это серьёзно? — усмехается Нэнэ, перебирая его чёлку. — А что такого? Мы бы потом всё вернули! Нам даже не нужно столько денег! — Да нет же, я про динозавров. Динозавры давно вымерли. — Только ты так думаешь, Нэнэ-чан! И это очень глупое, узкое мышление! Откуда ты знаешь, что динозавры вымерли? Что, если один из них живёт в гараже твоего соседа? — Потому что их никто не видел, Цукаса-кун. Ни их, ни единорогов, ни фей — их нет! — Но ведь тебя тоже никто не видел! Никто по-настоящему не видел ангелов, Нэнэ-чан! И Бога — Бога тоже никто не видел! Значит ли это, что его нет? Это достойное парирование, и хотя у Нэнэ всё ещё есть один железобетонный аргумент, — то, что они ни разу не видели динозавров с высоты облаков — она пораженчески поднимает руки и сдаётся, заставляя Цукасу широко и самодовольно улыбаться во все тридцать два белых зуба. В конце концов, Нэнэ почти уверена, что в противном случае Цукаса начнёт убеждать её, что динозавры теперь маленькие, или прячутся, или их видят только избранные, к которым она, непосвящённая Нэнэ-чан, конечно, никакого отношения не имеет. — Слушай, Нэнэ-чан. Могу я попросить тебя ещё кое о чём? — Мне кажется, вы обнаглели, молодой человек, — качает головой Нэнэ. — Целых два одолжения… Даже не знаю! Не могу ничего обещать. — Когда… Когда я уйду с Аманэ, ты никому не скажешь? — спрашивает он тихо, глядя широко раскрытыми глазами-апельсинами. У Нэнэ всегда была аллергия на апельсины: капелька сока — и всё вокруг красно. — Ты не скажешь Яко? Или кто у тебя главный? Бог? Ты не расскажешь Богу, что я сбежал, Нэнэ-чан? В этом весь Цукаса и то, каким он видит мир: всесильная Нэнэ-чан отмаливает его грехи у Бога, тогда как на самом деле Нэнэ знает, — так же твёрдо, как и при жизни — что она никогда его не увидит. Он так и останется в её молитвах, в её действиях, в ней самой; и никто никогда не скажет, возможно ли его призвать или встретить, можно ли его почувствовать или осознать — но Нэнэ это уже давным-давно не важно. — Не скажу, — отвечает она и гладит его лоб. — Конечно я не скажу, Цукаса-кун. Ты мой дорогой друг, и я тебя ни за что не предам. Пусть и дальше представляет её могущественной праведницей, которая делает поблажки такому как он сорванцу. Пусть чувствует себя особенным, потому что он такой и есть — особенный. В своём особенном смысле. — Спасибо! Я так и думал, Нэнэ-чан! Я знал, что ты мне не откажешь! Но… Получается, что это наш последний вечер вместе? — Выходит, что так, — пожимает плечами Нэнэ, и ей уже грустно. — Тогда сделаем что-нибудь? — приободряется, подскочив, Цукаса. — Что-нибудь, что тебе нравится? Что угодно! Чего ты хочешь, Нэнэ-чан? — Я? Чего я хочу? Я не знаю! Это так неожиданно… Я! Эм! Я бы выпила вишнёвого сиропа! Да! Почему бы и нет! — Который подают в кафетерии? Она кивает. — Тогда вперёд! — кричит Цукаса, зазывая. — Побежали! Спорим, ты меня не догонишь, Нэнэ-чан?! — Я уже догоняла тебя! И если надо, сделаю это ещё раз! — Меньше трёпа, больше дела! Давай! Вперёд! Догоня-а-а-а-ай! На земле, а не в невесомости, он гораздо проворнее, и, пожалуй, у Нэнэ нет никаких шансов. Вечер всё-таки подходит к концу, но Эдем бесконечен, и Нэнэ хочется бежать сто часов, миллионы лет — лишь бы они никогда не расстались и она не осталась снова одна. Но время на земле, как и на небе, конечная валюта, и Аманэ был абсолютно прав, когда говорил, что это самое ценное, что у них есть. Держа юбку и смахивая волосы с лица, Нэнэ бежит, чувствуя, наконец, тот самый ветер — портящий причёски и выбивающий воздух из лёгких.

Продолжение следует...