Всё из-за тебя.

       Он снова смотрит в эти бесконечные океаны глаз, в очередной раз открывает в них что-то новое, находит новую неприметную деталь, отмечает новый взгляд. Непривычно нежно касается бархата его кожи, оглаживает скулы, большим пальцем медленно ведёт по покорно приоткрытым губам. Вторую руку легко опускает на тонкую, лебединую шею, требовательным толчком наклоняет его голову в сторону, рассматривает разукрашенную им лично кожу. Если бы он был художником, старшего назвали бы его холстом, так старательно исписываемым по ночам. Бурыми, фиолетовыми, тёмно розовыми тонами, техникой пятен, незаметными обычному глазу дорожками поцелуев, лёгкими укусами под челюстью, на тонких плечах. В сопровождении самой ласковой и приятной, живой музыки его стонов, тяжёлого, сбитого дыхания. Наблюдением за дрожью его тёмных ресниц, переломами тонких бровей, истязанием розовых губ. Ласковыми движениями, оглаживающими его напряжённое, словно струна, тело. Поощрять за покорность, благодарить за доверие и послушание. Шептать хриплым голосом в самое ухо, чувствовать дрожь его тела. Сжимать покорно подставленные бёдра, нежными поцелуями покрывать его косточки, заглядывать исподлобья в глаза, ловить ответный, до невообразимого распалённый, молящий.        В какой момент Владимира так сильно увлекло изучение мужского тела? Не помнит, но отчётливо даёт понять, такая блажь распространяется исключительно на него. Его тело, его чувства, его мир и сознание. Семенюк может целовать только его, подчинять себе, касаться так, что голову будет срывать от нахлынувших чувств, от страсти заставляющей кровь в венах закипать, от желания заставляющего позорно скулить, от любви к нему, заставляющей довериться, ничего не боясь отдаваться вновь и вновь, позволять требовательно целовать, кусать и обнимать до хруста костей. Остальные ему просто не интересны, кажутся жалкой кучкой отребья по сравнению с ним, ненужным мусором, желающим заполучить расположение, подняться в чужих глазах, доказать кому-то, что достойны. А ему ничего не надо доказывать, особенно Вове. Не нужно стараться быть лучше, ведь лучше некуда. Не нужно быть красивее, ведь о нём можно писать самые великолепные стихи. Не нужно менять характер, ведь таким какой он есть его любят намного сильнее. Не нужно ни от чего убегать, ведь рядом всегда будет он, готовый поймать, вытащить из любого дерьма, прижать к себе, сжать в самых крепких и тёплых объятьях, прошептать самые нужные слова, сказать именно то, что хочется слышать. И он прекрасно знает, чувствует стримера лучше, чем кто-либо, улыбается одними губами, но так нежно и чувственно, что никакие сигареты этой улыбки не заменят. Ссорится с ним так, как ни один в мире не смог бы, не принёс столько эмоций и злости, не вызвал бы столько счастья при примирении. Они стали одним целым, остались вдвоём, наконец доверившись крепкой цепи, так давно сковавшей их волей судьбы.        Семенюк потерял её, потерял к ней интерес. К той, кого казалось, любил больше всей своей жизни, которой прощал любую ссору и оплошность. Потерял без остатка, всего лишь за пару секунд, осознал это, смотря в её глаза без прежнего огня, без той бесконечной любви, что желал ей раньше передать. Она стала для него пустой, перестала быть эталоном красоты, перестала восхищать и радовать. Думал, надеялся, что просто кажется, накрутил себя, скоро пройдёт. Да только месяц, следующий, а жизнь с ней рядом только раздражала, напрягала, начинала сильно действовать на нервы. Приходилось ночевать на диване, чаще проводить время с друзьями, подолгу не появляться дома, часто пить. Горе, для него это было горем. Было раньше, пока не осознал куда эти чувства делись. Тогда охватила злость, ненависть к нему, как он посмел, разрушил чужое счастье, испортил так трепетно выстраиваемую жизнь. Влюбил в себя, заставил чувствовать, тянуться к нему. Долго ссорился, выяснял отношения, кидался и кричал. А потом так же долго извинялся, готов был вставать на колени, просить его вслух, говорить о том, как был не прав и что виной всему алкоголь. Тогда понял, злился не на него — на себя. Испугался, старался сделать виновным кого угодно, лишь бы не себя, лишь бы никто не узнал, не осудил.       Он узнал первым, почувствовал неладное и приехал посреди ночи. Должен был разобраться, поддержать, сказать, что это нормально. Что нет ничего ужасного. Что она не единственная. Никак не ожидал, что причиной расставанию окажется он сам. Принял спокойно, будто перед ним в тот момент не сидел в стельку бухой лучший друг, а симпатичная девушка, отказать которой даже не захотелось бы. Вова не понимал, злился снова:

«Это всё из-за тебя! Ты виноват в этом всём!»

       Он всегда был невозмутимым, слушал молча, смотрел с сожалением, такими глазами, что хотелось обхватить его лицо, впиться в эти несчастные сжатые губы, целовать так, чтобы воздух из лёгких выбивало к чёртовой матери, чтобы горела грудная клетка, чтобы ноги подкашивались и кружилась голова. Он брал и делал, так же как и привык, не думая ни о чём и ни о чём не жалея. Сжимал впалые щёки пальцами, закрывал глаза, тянул на себя, сажал на колени, заваливал и зажимал, целовал, где хотел, так, как хотел. И долго не понимал, почему позволяет. Смотрел в его расширенные зрачки, гладил распухшие от поцелуев губы, кусал его тонкую шею, слушал сбитое дыхание, позорно прятался под его челюстью, избегал прямого взгляда. Понял лишь в момент, когда он поцеловал первым, испуганно сжимал тонкими пальцами крепкие плечи, жался к стене, но губы не отпускал, покорно давал забрать контроль, показывал, готов подчиниться.        В тот момент винить кого-то было уже поздно. Они оба погрязли в этом дерьме по горло, стояли вместе, крепко держать за руки, смотрели на пылающую алым пламенем прошлую жизнь. Они оба виноваты. Позволили этому случиться, позволили уничтожить всё то, что у них было, ту скучную жизнь одиночки и несостоявшегося семьянина. Для них теперь был лишь один путь, белоснежно чистый, полностью пустой, они сами могли построить его, создать заново так, как хотелось только им. Только теперь перед судьбой у них было значительное превосходство. Они вместе. Бок о бок, лучшие друзья, два неугомонных дурака с твича, так активно шипярящиеся их фандомом, они семья. И теперь разрушить её будет критически трудно.

***

       Серое облако густого дыма медленно вздымается вверх, растворяется, сталкиваясь с преградой в виде твёрдого потолка. Хес наверное даст хорошего подзатыльника когда проснётся, не любит, когда дома пахнет сигаретами, а без них иногда от странных мыслей вообще никак не избавиться. Будить мирно сопящего под боком парня никаким образом не хочется, поэтому с накатившим приступом: «а почему так?», приходится справляться самому. В очередной раз прокручивать всю их жизнь с самого начала, думать о том, как же он смог докатиться до того, что оказался здесь. В большой мягкой постели, в которой просыпается уже не первый месяц. Где рядом всегда сопит любимый парень, недавно закончив свой стрим. Если они успеют перед сном нализаться и наваляться по полной вдвоём настроение будет значительно лучше, рой мыслей не таким болезненным, и уснуть получится может быть часам к четырём утра, всё лучше, чем не ложиться вовсе.        Братишкина эта бессоница мучает только второй месяц, а он уже готов продать душу дьяволу, лишь бы лишних пару минут спокойно поспать. Не слышать этого угнетающего роя диких пчёл, медленно сжирающих мозг изнутри. Говорить Лёше не хотел, только напряжёт, да и чем он мог ему помочь? Да, поддержка несомненно приятна, было бы хорошо побудь они лишний раз рядом. Но стоит смотреть в глаза жестокой реальности, а в ней большими буквами написано «ЛЕЧИСЬ». Ну конечно он никуда не пойдёт, его лекарства — сигареты и хорошая попойка с друзьями. Не первый раз помогает. Вот только организм ни молодой, не готов выдерживать такое количество алкоголя, приходится позволять себе отгул только в конце недели, когда можно спокойно посидеть, выпить, подумать о жизни, забить и вырубиться без задних ног.        Несколько раз макая остатки сигареты в стекло пепельницы оставляет бычок там. Руки пахнут шоколадным дымом вперемешку с никотином, Хесу не понравится, если будет трогать. Придётся и с этим справляться самому. Крутится в кровати, расправляет одеяло, бегает глазами по залитому лунным светом потолку, наконец находит удобное положение, зарывается носом в подушку, думает, что поступает отвратительно, снова. И это чувство от чего-то очень стремительно начинает пожирать, подкидывает самые неприятные, отвратительные моменты из воспоминаний, когда подло врал, когда из-за его вранья страдали люди, когда он оставался невиновным и мог разве что смотреть на чужие страдания. Настроение стремительно портится, лицо каменеет, кончики пальцев пробивает холодом, глаза с силой жмурятся, темнота не наступает, картинки ужасных событий крутятся перед глазами всё быстрее, появляется что-то новое. Челюсть сжимается с новой силой, становится больно.        Всё моментально прерывается когда его со спины обнимают длинные тонкие руки, сцепляются на животе в крепкий замок, в затылок утыкаются носом, трутся трепетно нежно, ласкаясь покрывают затылок поцелуями. Сознание соображает не сразу, он разбудил Лёшу. А старший только приподнимается, голову ему на плечо укладывает и сонно смотрит в глаза.        — Ты чего? — голос хриплый ото сна, касания нежные, неразборчивые, взгляд очевидно туманный, но такой приятный.        — Ничего… Просто сон плохой… — Вова разворачивается на спину, ласково запускает руку ему в растрёпанные волосы, наслаждается его ласковой улыбкой, опускает руку на щёку, поглаживает большим пальцем скулу.        — Врёшь же, — тяжёлый вздох. Это явно не вопрос, печальная констатация. Наверное, не знай Семенюк так хорошо Хесуса, решил бы, что он разочарован, но сейчас понимает, это беспокойство.        — Вру… — очевидность. Он больше не может, не может смотреть ему в глаза и говорить, что всё хорошо. Не может скрывать, старший слишком догадливый, даже будучи настолько сонным.        Хес ему в глаза снова заглядывает, перекидывая ногу через его бёдра усаживается сверху, крепко обнимая укладывает голову на груди, молча смотрит куда-то в темноту комнаты. Не хочет ничего говорить, и Вова ему честно за это благодарен. Спроси его снова об этом, не смог бы совершенно ничего ответить, не смог бы найти какого-то оправдания. А тишина постепенно становилась приятной, будто на улице день, страх отступал, уступая место трепетной чувствительности. Какими бы сильными не были загоны Братишкина, все до единого рушились, когда он был рядом, когда дарил поддержку, показывал, что никуда и ни за что не денется, всегда будет поддерживать и любить. Что бы не произошло в прошлом, чтобы не творилось в неугомонной голове, он поможет. Как делал это всегда.        И Вова обнимает в ответ. Зарывается руками в его волосы, гладит по спине, неотрывно смотрит в потолок. Теперь он не давит, все ужасные чувства пропадают, уступают место спокойствию, проявляется усталость. Наконец наступает сон, умиротворённый, чувственный, Хес непременно его там встретит, снова сожмёт в своих крепких объятиях, наградит самым обольстительным поцелуем, из тех, что умеет. И кто знает, может эти мысли наконец пропадут из жизни Вовы.