Лучи вчерашнего солнца

Ветер разбрасывает серый пепел, развеивает по воздуху. Выжженная сухая трава перемешивается с протоптанной конями землей и щепками сгоревших зданий. Их больше нет, они все сгорели. Полностью… Кажется, что это страшный сон. Что вот-вот всё это осыпется, что вновь засияет солнышко, освещая своими золотыми лучами мягкое ромашковое поле, что тёплый ветерок будет колыхать голубую речку и деревца берёз. Но глазу снова предстаёт эта картина: непроглядная завеса пепла, угасающие искры, полыхающие всего пять минут назад страшным огнём. Сожжённый и разграбленный город. Дотла. До самого основания. И она… Алёна не хочет верить. Нет, нет, ведь только вчера они резвились на цветочном поле за рекой, только вчера она плела ей веночки из ромашек и вплетала их в тёмные косы, где они оставались до завтрашнего дня. Только вчера она улыбалась так ярко. А теперь она здесь. Истекающая в крови, угасающая, дотлевавшая, как костёр, раздутый монголами. «Ярина…» Тула аккуратно придерживает голову и плечи, по которым, словно волнами стекали некогда золотые пряди волос. Сейчас они как похолодевшая земля здесь - серые и сухие. Кружевной сарафан Рязани весь был в алых, как полевой мак, пятнах крови. Всё её прекрасное тело было изранено, и совсем побледнело, словно посерело, как пепел. Ни одна скула не дрогнула, когда она подбежала к ней, когда упала на колени рядом, прижалась к сердцу, в надежде услышать хотя бы слабенький стук. Алена в этот ужас всё ещё не верит. -Ярина, свет мой… - шепчет она совсем тихо, аккуратно беря в ладони её лицо. Нет и отпечатка каких-то эмоций на лице. Уголки губ опущены вниз, по щеке стекают невесомые кровяные капельки. Неподвижные ресницы распахнуты, открывая взору последний взгляд на небо. В глазах не отражается ничего. Ничего, ни боли, ни страха, только пустота. Безжизненная пустота. Сердце словно сдавило толстым силком, из груди вышел весь воздух, казалось, что сейчас её затянет под землю тяжёлым камнем. Глаза покрыла чёрная пелена, а в ушах какой-то звон, то ли от потрясения, то ли от собственного крика. -Ярина! Ярина, нееееееееет! Алёна не слышит себя, она никого не слышит, никого не видит. Она видит только мёртвую Ярину и кричит, и плачет ещё громче. -Ярина! Ярина, почему именно тебя?! Голова припадает к чужому лбу, слёзы смешиваются с пеплом и кровью, тёмной дорожкой стекая по щекам. -За что, Ярина?! «Алён, ну чего ты? Улыбнись шире» Нежный голос прозвучал в голове, такой ласковый и добрый, такой родной. Тула притихла. «Хочешь, я тебе ещё венок из ромашек сделаю?» Ладонь невольно тянется к косе, где запутался вчерашний маленький цветочек, такой мягкий и светлый. «Алёна, улыбайся шире!» Этот голос. Призрак вчерашнего. Призрак того, чего уже не вернёшь. Что сожжено, сломано, растоптано, смешано с землей. Голос Рязани. «Не плачь. Алёна» Новая волна слез и крика подступает к горлу. Алена не слушает повторяющегося голоса в голове, кричит ещё громче, почти задыхается. Она только рада, лишь бы не видеть этого ужаса, лишь бы быть снова с Яриной. Засохшие лепестки ромашки падают с волос на землю, растворяясь в пепле, как последний лучик солнышка, как она. -Ярина… - уже тихо шепчет Тула, прижимая тело Рязани к себе, - Ярина, любовь моя. Лучше бы они сожгли меня.