Живые люди

      Неслышной тенью Лань Сичэнь скользил сквозь лес вверх по холму. Если тень, конечно, может быть белой. Скорее, сейчас он был призраком, не тревожащим охранные талисманы.       Время шло к полуночи, но он знал, что сон не придет. Он давно не мог заставить себя заснуть в положенное время. Стоило только опустить веки, как перед глазами вставало пережитое за день. Сегодня он убил одиннадцать человек, вчера – восемь. Убивать людей оказалось куда проще, чем темных тварей, но отнюдь не легче. Пусть даже эти люди пришли и сожгли его дом, искалечили его брата, убили отца. Пусть даже взамен он сегодня спас втрое больше.       Холм, на пологом склоне которого расположился лагерь, обрывался в долину, разрезанную надвое рекой – завтра им предстояло через нее переправиться. На краю обрыва лежало бревно, а с него открывался вид на многие ли вперед. Лань Сичэнь заприметил его еще вчера, когда обследовал с разведчиками все вокруг, устанавливая защитный контур вокруг лагеря. Теперь же, безрезультатно проворочавшись в походной койке, встал, оделся и отправился туда.       Бревно уже было занято. В лунном свете фиолетовая накидка казалась черной, но не узнать ее было невозможно – такую сейчас носил один единственный человек. Похоже, новый глава Цзян тоже приметил и запомнил это место. Он сидел, сгорбив спину и упершись локтями в колени. Голова его была низко опущена, словно ее гнули к земле тяжелые мысли, а длинная челка скрывала лицо.       На руках Цзян Ваньиня крови куда больше. Возможно, он даже не считает убитых.       Лань Сичэнь помнил его еще по Облачным глубинам. Там это был хмурый мальчишка всегда себе на уме, отсыпающий щедро едкие замечания приятелям, но почтительный со старшими, стремящийся к совершенству, но не желающий быть в центре внимания. Сейчас Лань Сичэнь его не узнавал – это был совершенно незнакомый человек: возвышаясь над толпой бродячих заклинателей и тех, кто так же пострадал от вэньской алчности, он обрушивал на них пламенные речи, полные справедливого гнева и призыва к действию. Его голос завораживал, в нем кипели ненависть, ярость и какая-то хрупкая щемящая обида. Цзян Ваньинь притягивал внимание, словно чернота бездонного колодца, на дне которого таится то ли несметный клад, то ли смертельно опасная хищная тварь, приманивающая беспечного путника. Убийственное сочетание силы, злости и неожиданной почти детской искренности. От этого бушующего темного пламени невозможно было отвести взгляд. Оно манило и зажигало в душах такой же темный огонь. Они все шли за ним, вставали под изорванные знамена Юньмэн Цзян. Лань Сичэнь смотрел на это и порою ловил себя на неосознанном желании так же броситься в этот костер. Он бы сам пошел вслед за Цзян Ваньинем в горнило битвы, не будь у него своего разоренного ордена, ответственность за который легла на его плечи. Иногда это немного пугало.       Под ногой треснула сухая ветка. Спина, обтянутая фиолетовой накидкой, вздрогнула. Цзян Ваньинь схватил лежащий рядом меч и оглянулся через плечо. Лань Сичэнь поскорее вышел под свет полной луны и поднял руки, показывая, что безоружен.       – Простите, глава Цзян. Я не хотел вам помешать.       Тот вздрогнул, словно не поняв, к кому он обращается, а потом хмыкнул и отложил меч, оперев рукоятью на бревно. Лань Сичэнь хотел уже было уйти, но Цзян Ваньинь вдруг подвинулся, освобождая место и для него. Он подошел и сел.       Сейчас Цзян Ваньинь ничем не напоминал тот сгусток темного огня: он казался потерявшимся ребенком. Ужасно уставшим и хмурым ребенком. Мягкий лунный свет только подчеркивал округлости лица, еще не сменившиеся остротой и сухостью, как у Пурпурной Паучихи, на которую он был похож куда больше, чем на прежнего главу Юньмэн Цзян.       – В чем дело, Цзэу-цзюнь? Пришли на зов боли и страданий? – тонкие губы искривились в ядовитой усмешке.       – Что вас тревожит? – глупый вопрос, на который есть очевидный ответ.       – Что меня тревожит? – в глазах напротив вспыхнула злость. – Мой дом разрушен. Мои родители мертвы. Пусть отцу было на меня плевать, но мне-то на него нет! – Цзян Ваньинь резко оборвал свою речь, будто сам не ожидал этой внезапной откровенности.       Лань Сичэнь так и застыл, ощущая себя ужасно глупо. Но не только. Он никогда раньше не замечал, насколько похоже их горе. Пусть у него и выжила почти вся семья, орден уцелел, а дома и книги всегда можно восстановить. Наконец он осознал то, о чем запрещал себе думать с той самой ужасной ночи, когда убегал прочь, оставляя за спиной пылающие Облачные Глубины. И сейчас эти запертые чувства рвались наружу, пытаясь разрушить плотину из мнимого спокойствия и всепонимания, выстроенную в его душе.       – И я… У меня тоже, – даже произнести это внятно оказалось почти невозможным. Лань Сичэнь замолчал и поднял взгляд. Цзян Ваньинь смотрел на него, не мигая. Кажется, он тоже никогда об этом не думал: его горе было так велико, что чужого он просто не замечал, и никто не посмел бы поставить это ему в укор. Сейчас же он впервые увидел перед собой не другого главу Великого ордена, а такого же растерянного вчерашнего мальчишку, пусть и немного постарше.       Широко распахнутые черные глаза отражали лунный свет. Лань Сичэнь ясно видел в них и свое лицо – бледное и растерянное, а через миг по его щекам потекли две сверкающие дорожки. Он не сразу понял, что это слезы. Ощущение горячих потеков пришло позже, когда горло болезненно сжалось, в носу защипало, а на губах появился солоноватый привкус. Перед глазами все расплылось. Слезы все катились и катились из глаз, капали вниз на белую накидку, оставляя темные пятна. В глазах напротив стремительно набухали крупные тяжелые капли; наконец и они пролились, а Цзян Ваньинь совсем по-детски сморщил нос и втянул воздух, будто хотел так сдержать слезы. Но не попытался их вытереть, словно его тоже сковало оцепенение.       Так они и сидели, глядя друг другу в глаза, а слезы текли по щекам и капали вниз.       Лань Сичэнь не успел опомниться, как Цзян Ваньинь вдруг зло всхлипнул и рывком подался вперед. Холодные мокрые губы прижались к его губам. Лань Сичэнь замер в потрясении – никто еще не смел коснуться его так. Он даже не представлял, что… Не додумав, он закрыл глаза, смаргивая с ресниц горячие капли и потянулся навстречу, плотнее прижимаясь к чужим губам – твердым и холодным. Наверняка у него самого такие же… Холодно. Поздняя осень. Яростный ветер, стылая земля, иней на траве по утрам… У первого в жизни поцелуя горьковато-соленый вкус. В нем ни нежности, ни страсти, только какое-то всепоглощающее отчаяние и поиск крох тепла.       Холодные пальцы вцепились в белую накидку на груди, а потом крепко сжали, притягивая еще сильнее. Лань Сичэнь не стал противиться, сам придвинулся по бревну чуть ближе. Решившись, он тоже провел ладонями по чужой груди, а потом положил их на чуть вздрагивающую спину. Цзян Ваньинь обнял его крепче, подсел вплотную, касаясь его бедра своим.       В какой-то миг они не удержали равновесия и упали назад, в гору полусгнивших листьев, но не оторвались друг от друга, переплетая руки и ноги, прижимаясь все теснее. Земля была влажной и холодной, студеный ветер качал скрипучие ветки где-то наверху, луна заливала холм призрачным серебристым светом.       Казалось, это длилось бесконечно долго, но рассвет все не наступал, да и лунный диск не слишком далеко сдвинулся с прежнего места на небе.       Цзян Ваньинь, казалось, придремавший на плече Лань Сичэня, заворочался и отстранился. Сел и оглянулся на него, все так же бессильно лежащего в куче листьев. Взгляд растерянный, на щеках едва заметный румянец, челка растрепалась, губы припухли. Сморгнув, он настороженно уставился сверху вниз. Словно испуганный звереныш, готовый, впрочем, защищаться до последнего.       – Никому ни слова!       – Конечно, я… – начал Лань Сичэнь, но он перебил его, мотнув головой в сторону скрытого за лесом лагеря:       – Если они все почуют мою слабость – сожрут с потрохами, – в голосе звучали какие-то совсем не детские горечь и понимание.       Лань Сичэнь ощутил, как сердце болезненно екнуло. Только из-за этого? Цзян Ваньиня волнует лишь, что его слезы разрушат те темные чары, под которые попали его последователи и союзники? А о том, что еще здесь случилось, даже упоминать не стоит? Впрочем, про юньмэнские нравы говорят всякое. А Лань Сичэнь уже взрослый мужчина, как бы непривычно ни было о себе такое думать, он не должен переживать об этом. Но все же его поцеловали впервые… Он медленно сел, отряхивая листья с рукавов и выпутывая из волос. Остатки тепла и спокойствия, ненадолго наполнивших душу, стремительно испарялись.       Очаровавшись хрупким цветком, поднявшимся над пепелищем, так легко забыть о колючих и ядовитых шипах.       – Конечно, я никому ничего не скажу. Это был... личный момент.       Цзян Ваньинь еще раз зыркнул исподлобья. От этого пристального взгляда хотелось чем-то закрыться.       – Я тоже никому ничего не скажу. Цзэу-цзюнь дарит всем надежду. Боюсь, если окажется, что он тоже может плакать – это будет сокрушительный удар по боевому духу.       Что ж, похоже, он считает его таким же безразличным.       Лань Сичэнь снова всмотрелся в Цзян Ваньиня, глядящего темными блестящими глазами из-за упавшей на лицо челки, и вдруг понял – все это вовсе не проявление распущенности или безразличности. Он просто не знал, как реагировать на произошедшее, и прятал сильнейшее смущение за грубостью.       – Думаю, нет ничего странного в том, что случилось, – тихо и спокойно заметил Лань Сичэнь, хотя спокойствия внутри него не было ни на лян. – Нам всем хочется немного тепла и участия. Мы живые люди. Хотя бы сами должны об этом помнить.       Цзян Ваньинь вздрогнул и отвел взгляд. Нет, его сердце еще не успело ожесточиться, но Лань Сичэнь понимал, что к этому неминуемо приведет.       – Кто вернется первым? – деловитым тоном поинтересовался Цзян Ваньинь, наконец совладав с эмоциями. Лань Сичэнь непонимающе моргнул, а потом снова оценил его растрепанный вид. Наверняка и он сам выглядит не лучше. Если они вернутся бок о бок, сразу станет понятно, чем они тут занимались, кроме того, что оплакивали свое детство.       – С вашего позволения, – он поднялся на ноги, стряхнул с себя остатки листьев, вежливо поклонился и первым покинул вершину холма.       В лагере было тихо, палатки застыли темными силуэтами, кое-где догорали костры и бродили часовые. У одного из кострищ Лань Сичэнь заметил одинокую фигуру. Угли еще теплились, бросая на белую накидку алые отсветы, отчего казалось, что она снова обагрена кровью.       Ванцзи тоже не спал, хотя девять часов давно миновало. И его так же гнули к земле тяжелые думы. Возможно, те же, что и Цзян Ваньиня. Лань Сичэнь только сейчас понял, что тот не сказал ни слова о пропавшем брате. Словно так было проще верить, что Вэй Усянь в порядке и скоро вернется. Ванцзи тоже верил.       Лань Сичэнь неслышно подошел сзади, но он словно почувствовал его приближение неким неясным чутьем и оглянулся. Он всегда его чувствовал.       – Тоже не можешь уснуть?       Ванцзи поднялся навстречу, чуть щуря уставшие, но полные упрямства глаза, едва заметно качнул головой, и вдруг его зрачки расширились в изумлении.       – Брат, ты плакал?       Лань Сичэнь кивнул, не желая скрывать очевидного.       – Немножко.       На лице, так похожем на его собственное, застыло потрясение.       Да, он был Цзэу-цзюнем, он был призван защищать, утешать, поддерживать, дарить надежду, приходить на помощь. Но кто бы одарил этим его самого?       – Мы живые люди. Просто помни об этом, – он шагнул вперед и порывисто обнял брата. Давно этого не делал, очень давно. Ванцзи вздрогнул от неожиданности и застыл в его руках, а потом едва слышно выдохнул и почти невесомо обнял в ответ.       – Мы живые люди, – повторил Лань Сичэнь, глядя в темноту над его плечом. Темная фигура в фиолетовом пробиралась к своей палатке, держась в тени.       Но им этого не простят.