Сказано, воздано

***

      – Гадалка нагадала, что однажды мне солгут. Ты ли, а? – еще гадалка нагадала Кэйе пожар – нетушимый, на всю жизнь. Мальчик божился, что разменял семнадцать весен. Кэйя не верил – трогал ребром пальца гладкие щеки. Не верил, хотя сам начал брить бороду к двадцати. Сначала та росла неаккуратными клоками только у висков, Дилюк смеялся над ним, скреб ногтем оставшиеся после бритвы пеньки, Кэйя краснел, хватал Дилюка за нос и больно тянул. Дилюк взвизгивал и отшатывался, роняя голову. Несобранные волосы закрывали его лицо, юное, нежное от редко свойственной мужчинам красоты. Заноза – эти волосы. Кэйя видел их сначала в мокрых снах, потом в кошмарах и снова в мокрых снах. Расплетал, заплетал, причесывал, дергал, тянул, наматывал, утыкался, дышал, гладил, расплетал снова. Снова заплетал. Заноза. Разменявший семнадцать весен мальчик как давил на вспухшую кожу вокруг незаживающей ранки – и все эти волосы. Раньше в доме терпимости Кэйя говорил: только не рыженькую. Темненькую, светленькую, зелененькую, да хоть лысую. Хозяйка улыбалась, подливала Кэйе вина, а как-то раз сказала: может рыженького? Кэйя должен был отказаться, но шли пятая чарка, третий час ночи и четвертый год тоски. Должен-должен, он столько всего был должен, что как-то больше и не хотелось. Пусть будет рыженький. Но оказался не такой, как надо, не тот: ладный, симпатичный, с прямым носом и глубокими глазами цвета болотной тины, рыжим он был в разбавленный яичный желток. Робко-рыжим, – подумал Кэйя. Как будто стеснялся, только вставал на путь настоящего огня, который Кэйе был нагадан и нужен. И это после того, что Лиза наговорила ему на базаре, дескать, мужчины совсем не различают оттенков. Они тогда выбирали ткань то ли на шторы, то ли на покрывала, Кэйя согласился пойти, потому что день был хорошим, а на базаре продавали солодовый напиток. Лиза стояла перед прилавком, уперев одну руку в бок, а другой придерживая шляпу от ветра. Лицо у нее было серьезней, чем за книгой. – Достаточный ли это кармин, – Лиза бормотала себе под нос. – Выцветет на солнце в карминно-розовый, и деньги на ветер. Кэйя с чувством зевнул, вот тогда Лиза это сказала: – Вы, мужчины, совсем не понимаете таких вещей, дорогуша. Вам оттенки даются тяжело. Кэйя не стал спорить, ему было все равно, к тому же, он впервые слышал слово «кармин» – кто он такой, чтобы спорить о тонком восприятии цвета. Кэйя с прибаутками купил себе небольшой отрез, обещая потом навестить Лизу, чтобы проверить, насколько выцветет ткань. – О каких глупостях ты думаешь! – Лиза смеялась, приложив ладонь к щеке. – О, милая. О сущих. Расплетал, заплетал, причесывал, дергал, пропускал сквозь пальцы – столько времени не зная, что карминно-рыжий, так, оказывается, назывался этот цвет. Мальчик на коленях Кэйи попадал в этот цвет филигранно. Все крутился, ерзал, пытался лишний раз глотнуть вина, но Кэйя следил, чтобы он не упился. Его хотелось баловать не лаской даже, ласочкой, пусть только один вечер, пока Кэйя на пути в Сумеру, а дождь размыл дорогу до ближайшего портала. – Я уже встречал людей из Мондшадта. – И как тебе? – Никого лучше вас не видел. Они смурные, а вы все хохочете. Кэйя хохотал, дергая коленом, чтобы мальчишка подскочил и засмеялся тоже. Он в самом деле был кудрявым, Кэйя осторожно зажимал пружинистый локон двумя пальцами, вытягивал и отпускал, он мог делать это бесконечно. – Нравятся вам. У вашей жены такие волосы? – мальчишка запрокидывал голову, ему было все это приятно, Кэйя не грубил, не высказывал снисхождения, только угощал, травил байки и гладил по голове – как жаловаться. – Нет у меня жены. – А как женитесь, то с такими волосами будет? – Женятся не на волосах. Кэйя тянул мальчишку за щеку, и тот показывал зубы, как волчонок. Дилюк из детских воспоминаний Кэйи уже бы разобиделся, скуксился, сказал бы не трогать лицо – от этого поднимались глухие тоска и веселость. Конечно, Дилюк же сын состоятельного человека, его воспитывали, как аристократа, а не как мальчишку-приживалку. Он давался только Кэйе, только в особом настроении, только когда они наедине, и никто не увидит, как нежно Кэйя может обращаться с братом. Они ведь уже не дети и не барышни, чтобы лобзания благотворно сказывались на характере. Их надо закалять, а не лелеять. Кэйя бы лелеял – сколько отмерят, сколько позволят. Ясное дело, что совсем мало. Я подумал, наше разногласие не стоит выеденного яйца. У тебя просто излишне тонкая душевная организация. Давай я кое-что в ней реорганизую, я же знаю, как тебе не хватает моего взгляда на дуальность порядок-хаос. Знаю – ты хочешь; обманул – не ненавидишь вовсе. Мне так гадалка нагадала. – А больно было? Лицо у мальчишки стало болезненным, но Кэйя видел за выученным сочувствием любопытство. – Это наследство. Мой дед был пиратом. – Вы врете, – ну вот, и где сочувствие в этом прищуре? – Да я никогда не вру. А если вру, то с лучшими намерениями. Мальчишка засмеялся вслед за Кэйей, который разрешил глотнуть еще вина, потому что пора было ложиться. Уже ломило задницу от этой деревянной лавки. Подумал, ты знаешь, что я пою ветряным астрам, чтобы они лучше росли вокруг, чищу забор, убираю сухие листья с камня. Ты специально каждый раз переставляешь подсвечник на левую сторону могильной ограды, потому что знаешь, как меня это раздражает? – Мы идем спать. – Мы с вами? – Ты со мной. Уже в комнате Кэйя набросил на заробевшего мальчишку одеяло. Тяжелое, будто не летний сезон. Тот зажался у стенки, весь обмер, пока Кэйя ронял сапоги и забрасывал корсет на спинку кровати. – Не бойся. Отвернись и спи. Ничего я делать не стану, – мальчишка посмотрел недоверчиво, но послушался беспрекословно. Подушки оказались белоснежными, для такого постоялого двора это было роскошеством. Кэйя сел на край кровати, протянул кисть, погладив рассыпавшиеся сильно контрастные к подушке волосы. Лизин кармин, тот самый. Кэйя хмыкнул. Мальчишка, должно быть, думал, что его любование нездорóво. Но Кэйя видал столько рыженьких, а так попал – единственный раз. Теперь не мог отделаться от видений, от наваждений: – Будет ведь жарко. – Не ерзай, так не будет, – Кэйя забрался в кровать, перелез, сдвинув Дилюка к краю. Ему самому больше нравилось лежать у стены. Дилюк всегда отворачивался, высовывал лодыжки из-под одеяла, совсем ничего не боясь. – Я тебя обниму, а ты не вертись. Кэйя утыкался в волосы. И когда они стали старше – тоже. Когда жался к белой спине, когда придерживал за плечо, другой рукой собирая щекотавшие шею пряди, когда смотрел в глаза, словно у кроликов-альбиносов. – Не бойся. Повторил Кэйя, ложась рядом. Он знал, что мальчишка не спит, тот ухнул, когда Кэйя подгреб его к себе, прямо как делал в детстве с Дилюком, который теперь больше не смотрит, не говорит, не возвращается. У Кэйи отрез – с базара – лежит дома в тумбочке, самая близкая вещь, пусть Дилюк никогда ее в глаза не видел. Не выцветет на солнце, как и со временем – никогда. Неизлечимо все это, потому что небезнадежно. Кэйе так гадалка нагадала.