Дым

Пепел выходил изнутри вместе с сигаретным дымом. Москва-река стальной извилистой лентой раскинулась внизу, город с высоты птичьего полёта – его бьющееся сердце – был объят серо-сизой дымкой: он выдохнул её из легких. Она разъедала нутро, щипала ему глаза. Сердце билось с перебоями. Пульсация сбитая, неровная – он прятал её за дорогими рубашками, за шелковыми галстуками, что совсем не ощущались, словно ошейники, за черными костюмами, в цвет выпуклых вен на изгибах локтей, что скрывались под тканью. Тяжелые часы на запястье, отливающие золотом, как четыре кольца на пальцах обеих рук, как четыре кольца златоглавого города, раскинувшегося под ногами, гоняющего кровь внутри него – кровь чернела в цвет золота, что копилось в его недрах, проливалось наружу живительным дождем – люди вокруг него в таких же дорогих костюмах, словно бесперые птенцы, жадными, оголодавшими ртами ловили черные капли, вырастая в стервятников. Никто из них не видел, как по ночам черная кровь сочилась из его горла, выплескиваясь наружу с каждой судорогой заполненных гарью легких. Он сомневался, что кому-то из них было дело. Мысль об этом отдавалась внутри тупой болью, слишком привычной, чтобы обращать на неё внимание. Золотые купола размылись сквозь сизый дым – он вдохнул, кончик сигареты вспыхнул медными искрами в синеве вечерних сумерек. Гарь внутри, гарь снаружи – где-то далеко-далеко в его теле дым вихрем вздымался над почерневшим массивом лесов, что корнями уходили в темные озера, питавшие стервятников; дым слепящим глаза полотном закрывал небо так, что звезд было не разглядеть. В Москве же одни звезды – те, что на небе – не были видны за отсветами неоновых огней, другие алыми рубинами пламенели над древней крепостью. Они горели ещё ярче в сумерках, даже сквозь дым – алый свет стекал по башням, красил их багрянцем, впитываясь в почву, просачиваясь в реку, омывающую берег той крепости – кровь разносилась по городу, растекалась невидимым потоком, капала из его сердца незримым ни для кого ручьем. Если в прошлые века рези охватывали его, то теперь они сменились ноющей болью, увитой колючей проволокой тюрем и изоляторов. Игла на севере города – словно игла от шприца, сулящего временное блаженство, разносила дурманящую благодать из слов и видеозаписей – она опутывала его, словно кокон: было так легко поддаться ей, забыв о гари и сочащейся крови, поверив, что всё в порядке. К нему часто наведывался тот, кого коконом было не обмануть. Связи с ним, каких-то десять лет назад ещё казавшиеся нерушимыми, зацементированными теперь-то уж навечно, истончились, с каждым годом рвались одна за другой – игла тому была лишь в помощь. Но Альфред Джонс не был бы Америкой, если бы так легко отпускал то, что навеки заклеймил своим. Альфред Джонс терпеть не мог проигрывать. Ястребом взлетевший до невиданного могущества за каких-то двести лет – сотни лет народы бились за выживание, за крохи той силы, что светилась радиацией на обратной стороне его сетчатки, пробивалась из зрачков. Вперед и только вперед, перемахивая через эпохи, сами небеса не были для него помехой – нити тянулись от его пальцев к десяткам баз на всех континентах планеты, оплетая мир его волей: путы стали лишь крепче в последние тридцать лет. В его словаре не было слова «безнадежность» - поэтому он в ярости скалился, чуть что шло не по его. Поэтому он бился в уже почти закрытую дверь до последнего. Россия никогда не гнал его, когда тот приходил в его квартиру в высотном здании Москвы, как в те времена, когда казалось, что он опрокинул стену навсегда, снёс её без остатка – Европа притянула магнитом всё то, что он приковывал к себе цементом и гранитом, стоило лишь воздуху прорваться сквозь берлинский бетон, а заветные серп и молот рухнули с заоблачных высот – их растащили на сувениры магазины на Арбате. Он помнил этот воздух. Помнил, как дышал им, как кружил он его голову, пока легкие не заполнились гарью, выдох за выдохом, медленно и по капле, так что сам не заметил, как внутри и снаружи его окутал дым. Золотые волосы и смуглая кожа покрылись синевой цвета сумерек. Дым чуть растаял при выдохе – Альфред давно перестал возмущаться пристрастию Ивана к никотину, бросил эту затею – но не бросил приходить к нему, не бросил смотреть на него глазами, в которых плескались обида и бессильная ярость – Иван с интересом (и страхом, в котором не признавался даже самому себе) ждал, когда же он перестанет. Когда же Альфред махнет на него рукой, как махнули все остальные – и почти махнул он сам. Ветер из распахнутого окна качнул занавески – Альфред приблизился к нему, не здороваясь, взял сигарету у него из рук. Затушил её о подоконник, кинул в переполненную пепельницу. - Тебе горящей Сибири мало? Решил себя вконец угробить? В глазах плескалось раздражение. Иван хорошо знал – сигареты здесь были совершенно не при чём. Он оттолкнулся от подоконника, отошел, заправив руки в карманы брюк. - Боже, Джонс, только не говори, что будешь контролировать ещё и то, как я это делаю. Если тебе так зациклило на пожарах, лучше бы за своей Калифорнией следил. В его голосе не было настоящей злости – эта сцена разыгрывалась меж ними сотни раз; после десятка лет дыхания полной грудью пришла другая пора: ему обещали призрак могущества, что он утратил. Он шел за призраком, безнадежно рассекая рукой воздух, не заметив, как его завели в тупик. Несколько лет назад их ссора могла кончиться бурно: иногда из-за сигарет, иногда из-за бутылки и стакана – Альфред возмущался, Иван огрызался, Альфред начинал орать, Иван начинал рычать – и в итоге стакан летел в стену, а Альфред – при плохом исходе разворачивался и бросался прочь из дома, при чуть более лучшем – оказывался вжат в диван и стонал, царапал спину, пока его в ярости трахали, оставляя метки на его горле. Договариваться они умели из рук вон плохо. Сейчас лишь тень былого яда проскользнула в голосе – внутри всё было подернуто отупляющим туманом. Как и в голове. Может быть, поэтому он так оторопел, когда тихие шаги раздались за его спиной – его взяли за руку, и... - Ваня, я соскучился. Обычно Альфред злился, напирал, вспыхивая молниями в глазах, пробуя достучаться до него, пробить ту стену, что Иван не заметил сам, как выстроил, а когда заметил – оказался опутан таким количеством цепей, что вести о каждом его лишнем движении стали бы известны тем, кто сжимал на его горле удавку. Но сегодня что-то переменилось: что-то хрупкое зазвенело в голосе Альфреда, невыразимое; с их последней встречи прошло всего две недели, миг в их бесконечно долгой жизни, но Иван не мог не понимать: тоска Альфреда не исчерпывалась этой горсткой дней. Альфред касался лбом его плеча, потянул за рукав – Иван обернулся к нему, словно сквозь сон. Тот стоял совсем близко, подняв на него серьезные синие глаза – в них подрагивало что-то; не обида и не бешенство, но то, что пробилось сквозь его транс, что хотя бы на краткий миг коснулось его сердца. (значит, чувствовать он ещё не разучился) Теплая ладонь опустилась ему на щеку, большой палец нежно огладил скулу. - Ты стоишь здесь, рядом со мной, - губы Альфреда шевелились, шепот его звенел в сумеречной тишине, нарушаемой лишь гулом машин далеко-далеко внизу. – И как будто бы не здесь. В его дрожащем взгляде – отчаянная тоска. - Я так скучаю по тебе. Ивану пришлось напомнить себе, как дышать. Напомнить, что он ещё мог отвести взгляд от золотых ресниц и усыпанного веснушками лица, от глаз, что горели тихим светом в выкрашенной синим полутьме. Что он мог оборвать эту нить, отвернуться и спрятаться на несколько дней в забытье порошков и веществ – о, способов добыть их стало существенно больше в последние двадцать лет – что он мог... Его поцеловали. Иван шумно, судорожно вздохнул, вздрогнул всем телом, пока теплые губы легко касались его. Он привык к другим поцелуям: жестким и настойчивым, не сомневающимся перед тем, чтобы взять свое. О, Альфред не сомневался – он клеймил его, ставил метки на шее и плечах, что не сходили неделями, как алые полосы на спине, как синяки на бедрах – но сейчас он так несмело дотронулся губами до его губ, спрашивая, умоляя. Подушечка пальца вновь прошлась по его коже – дрожь спустилась по его хребту, капли тепла растопили в груди нечто, что зазвенело сладкой болью. Иван медленно поднял руки. Опустил их Альфреду на затылок, вплел пальцы в золотые волосы. Притянул ближе. Открыл губы навстречу его языку. Альфред издал резкий полувздох-полустон, шагнул ближе, второй рукой вцепившись в его рубашку напротив сердца, целуя смелее, сладко-тягуче. Внутри всё плыло: знакомый запах, губы и волосы; знакомое тело – он касался его две недели назад, видел и чувствовал минимум раз в пару месяцев, вживую и на фото, что Альфред скидывал ему в мессенджер, когда был в настроении позлить его бдительную охрану... Он будто не касался его десятки лет. Наверное поэтому сейчас он так горячо дышал, а тепло от ладони, что спускалась от бьющегося сердца вниз, к брюкам, растекалось под кожей и вливалось в вены. Альфред дышал судорожнее, чаще, провел языком по его губам, выдергивая рубашку из-под ремня, запустив ладонь к его прохладным ребрам – Иван ахнул, пальцы сжались, ногти вонзились в нежную кожу черепа. - Боже... Он отстранился, взглянул Америке в лицо. Тоска во взоре сменилась подрагивающей рябью ласки и жажды, от которой сердце сжималось – Россия сместил одну из ладоней, приблизив её к щеке – Альфред шевельнулся, поймал её губами, прихватывая подушечки. Уголок его рта подрагивал в мерцающей улыбке. Он поднял на него взгляд, прижимаясь к ладони, – и только сейчас Иван осознал, как тяжело он дышал, хоть они и разорвали поцелуй. Он убрал ладонь. Начал бездумно расстегивать пуговицы на рубашке – глаза Альфреда распахнулись. Они справились с пуговицами вместе, вновь погрузившись в поцелуй – бессмысленная рубашка из дорогой ткани сползла с его плеч, полетела вниз, следом за ней и галстук – Альфред спешно оторвался, стаскивая футболку через голову, – очки слетели вместе с ней – взлохмачивая золотой ворох волос, чтобы вновь с шумным вздохом прильнуть к нему, обхватив его руками, смыкаясь бедрами. Воздух вышел у него из легких – он испустил стон Альфреду в губы. Жар, в груди, в ладонях, в бедрах – в голове всё ещё стоял дурман. Мысль успела пронестись – Альфред всегда морщился от вкуса пепла, почему же сейчас ему совсем-совсем всё равно – прежде чем он почувствовал, как его медленно (или он сам, уже не разобрать) подталкивают к кровати. Ногами он уперся в деревянный бортик – и рухнул на спину, утягивая Альфреда за собой. Тот ахнул, не ожидая падения, вцепился ему в бока – пружины под матрасом скрипнули, Альфред зашипел, ударившись лбом о его плечо. Тревога шевельнулась внутри. - Больно? Челка скользнула по его ключице – Альфред приподнялся на локтях, широко распахнутые от удивления глаза смотрели на него. Иван и не заметил, как его ладонь вновь оказалась на его щеке – зато заметил Альфред: он вздохнул, счастливо и прерывисто, морщинки в уголках глаз прорезались от его улыбки. Россия был готов вечность смотреть на эти морщинки, пока взгляд Америки не изменился – и пока тот не впечатал бедра в его, заставив всхлип сойти с его губ. Альфред припал к этим губам, украв ещё один поцелуй – Иван ощутил теплые пальцы у ремня своих брюк. - Понятия не имею, какого черта ты ещё в штанах, милый, - горячий шепот раздался у его уха. Милый. Раньше Иван перевернул бы его на спину, перехватил бы инициативу, укусил бы за шею, сжал бы запястья над его головой – Альфред так очаровательно злился, пытаясь вырваться, так горячо вздыхал, получая лиловые метки, и так призывно дергал бедрами, лихорадочно требуя дотронуться до него – сейчас же Ивану не хотелось ничего, кроме как лежать и плавиться под прикосновениями. Он приподнялся, позволив стянуть с себя брюки и белье – одежда зашелестела по простыни, упала на пол под громкий стук пряжки – он откинулся на спину, протянул руки к Альфреду, ожидая, что сейчас он вновь прильнет к нему... Ладонь рассекла воздух, лишь опустившись на пряди. Он даже не успел понять, что происходит, как резко вдохнул сквозь зубы, когда ощутил теплую, влажную ласку у себя между бедрами. Язык у основания, упругий и горячий – Альфред прошелся снизу вверх, обхватил его напоследок губами. Ивану оставалось лишь сжимать и разжимать пальцы, перебирая пряди, удерживаясь оттого, чтобы надавить ему на макушку, чтобы ощутить это тепло целиком – как же хорошо Альфред умел это делать, доводить его, так, что он не выдерживал, срывался, дергал бедрами, вцепившись в волосы, срываясь на стоны, выгибаясь дугой... Альфред аккуратно, но твердо держал рукой его бедра, второй обхватив его, двигая в такт языком, медленно и тягуче, вдоль вен и тяжелых изгибов – Иван судорожно дышал, сплавляясь по течению. Сквозь подрагивающие светлые ресницы был различим потолок – залитый синевой, который кружился у него перед глазами бессчетное количество раз, когда он приходил под утро из ночных клубов напротив Храма Христа Спасителя (уж на что блядское было место – но хоть грехи отмолить можно сразу же, просто перебежав через мост, может, поэтому так близко и понастроили эти злачные места; что всё равно не могло не удивлять – танцы и всё с ними связанное в этом храме не жаловали), – он тушил дым и гарь реками водки, вливал их, пока не становилось дурно – только так можно было провести редкие вечера, когда мозги не были загружены работой, когда осознание того, где он и во что его превратили, прорывалось сквозь отупление, и ему хотелось орать – и он вновь погружался в алкогольную пучину, прячась в ней от унижения и боли – и неизменно приползая домой в одиночестве. Ведь в лицах хмельной, тонущей в плотских наслаждениях толпы он начинал видеть лицо того, кто сейчас ласкал его меж его раздвинутых коленей, разгоняя сладость по телу. Альфред вбирал его целиком, чередуя с сильным сжатием губ на самом конце, прикусывал его бедра – его собственные едва слышные вздохи оседали на длине Ивана. Шевеление внизу – руку с ноги убрали, Альфред завозился, торопливо сбрасывая с себя джинсы, с дрожью выдохнул, и сквозь подернутый негой разум пришло осознание, он тоже хотел, изнывал, чтобы его коснулись... Россия легко потянул его за волосы. Америка не шевелился пару мгновений. Затем медленно взобрался по нему, дотронувшись влажной от слюны и предсемени ладонью до его груди, почти оседлал, вновь сомкнувшись бедрами – даже в сумерках было заметно, как раскраснелось его лицо, как дрожал его взор от этого желания. Иван поймал эту изголодавшуюся синь, она пронзила его на мгновение – и с силой надавил Альфреду на затылок, вовлекая в поцелуй. Чувственнее, чем предыдущий – Альфред мял его губы, впивался в них зубами. Иван провел ладонью по стройному корпусу, огибая его, вжимаясь в кожу так, словно хотел охватить прикосновением всего Альфреда целиком – сжал ягодицу под жаждущий всхлип. Поцелуи в висок, в скулы, по изгибу челюсти – Альфред опускал их лихорадочно, будто боясь не успеть – ресницы задрожали, Иван вздрогнул; не жар – тепло выплескивалось из сердца болезненными солнечными пучками. Ладонь властно сжалась прямо напротив него. - Мой. Напористый язык на его истерзанных губах, ладонь на его сердце, другая – почти с болью сжимала его затылок. Иван коснулся его скул – глаза поблескивали в сгустившихся сумерках. Альфред опустил свой лоб на его, обводя большим пальцем его губы и подбородок. Пытаясь привязать его так, чтобы ничто не могло бы порвать эту связь. Иван приподнял ладонь, вплетая её в золотые волосы, пропуская пряди между пальцами, перехватывая этот пронизывающий душу взгляд. Взвешивая свой дальнейший шаг. Решаясь. Он приподнялся на лопатках, целуя его – Альфред тихо ахнул от неожиданности, даже не сразу заметив, как Иван протянул руку к прикроватной тумбе, выкручивая её, чтобы открыть ящик и пошарить внутри. Небольшой тюбик покоился в его ладони – глаза Альфреда распахнулись, когда он увидел его. Голод, блеснувший в них, горячей судорогой отдался внизу живота. Пару мгновений он не двигался, изумленный. Россия дышал тяжело и горячо, не отводя напряженного взгляда. - Давай, - голос, слишком хриплый, раздался в ушах, словно чужой. Америка моргнул – и быстро поцеловал его в лоб, жадно и как будто с благодарностью, в последний раз провел кончиками пальцев по виску, прежде чем цепким и томительным движением взять тюбик у него из рук. Он скользнул вниз, не забыв оставить укус у него на ключице и на груди, пройтись ногтями по ребрам, заставляя Ивана шипеть, поцеловать в живот, там, где уже лежали капли влаги от предсемени. Скрип крышечки – Иван запрокинул голову, раздвинул ноги шире – сжал простынь от предвкушения и от волнения – резко всосал воздух сквозь зубы от аккуратных, но болезненных движений внутри, от холода смазки. Альфред двигал пальцами так медленно, как мог, отвлекая его поцелуями в колено и внутреннюю часть бедра – Иван уже не смотрел на него, зажмурившись, накрыв глаза предплечьем – желание разрасталось изнутри вместе с ноющей болью, сердце колотилось о ребра: он не помнил уже, когда они делали это так – жар и распалял, и пугал одновременно. Невидимые теплые губы прошлись от колена и вниз, всасывая кожу, оставляя на ней красноватые отметки, что потом нальются лиловым – Иван сомкнул зубы, ритмично дышал, когда Альфред вновь приник языком к его длине, отвлекая (так хорошо) от рези... И застонал, безотчетно и громко, когда тот, согнув пальцы, задел то самое место. Альфред замер на какой-то миг, застыл в изумлении. В воздухе оседало его судорожное – восторженное – дыхание. Он опустил поцелуй на колено – и мягкое, сладостное давление вновь растеклось внутри, заставляя его сжимать и разжимать белье в такт движений пальцев – вздохи вырывались помимо его воли, Иван свел брови вместе, не заметив, как стал двигать бедрами навстречу – Альфред бы уже исстонался, умоляя войти, но он не... не мог, он закусил губу, пока... - Мать твою, Ваня... Пустота – Альфред убрал ладонь, чтобы тут же припасть к нему, отбросить руку, впиться голодным поцелуем, едва сдерживая уже свой стон – и вновь отстранился, вниз, к его бедрам, заводя одну из ног себе на плечо. Он почувствовал, почувствовал Альфреда, затем давление, и... Америка вошел наполовину, выпустив воздух из легких куда-то в район плеча России. Жар, тяжесть тела сверху, наполненность, отголоски, хоть и поутихшей, боли – слишком много ощущений, чтобы мысли не путались в накатившем дурмане, чтобы можно было пошевелиться хоть немного, хоть чуть-чуть расслабить мышцы. Горячее дыхание сливалось с его собственным – Альфред тоже не спешил двигаться, проводя по его телу руками, обхватив его за талию и за шею, размыто целуя его в скулы, в висок, в волосы. Успокаивая его. Иван не помнил, чтобы сердце ему резало так нежно – и так сильно, что хотелось от этого спрятаться. Он завел руку ему за плечи, задрал ногу и обхватил ей поясницу – и надавил. Альфред выдохнул – резко и горячо, всаживаясь полностью, высекая из их тел искры – шлепок от соприкосновения их бедер затерялся во вздохе. Иван, чуть было расслабившийся, вновь стянулся узлом – Альфред приподнялся на руках; уголки распухших алых губ подрагивали в улыбке. Он качнул бедрами назад, ослабляя это сладостное давление – и вновь вперед, неспешно, на всю длину, раскладывая Ивана, заставляя того откинуть голову в мучительном вздохе. Сквозь полузакрытые веки Россия увидел сведенные светлые брови – и улыбку, что сияла в темноте, изломанную сбитым дыханием. Альфред любил, когда ему всаживали, любил, когда уже через пару минут начинали вколачиваться, вцепившись в волосы, когда кусали горло до кровавых отметин – он мог молить об этом до слез, стоны эхом отражались от стен – Ивану всегда срывало крышу от этого голоса, красивого, громкого – но сейчас Альфред ритмично качал бедрами, вновь упершись локтями, опаляя дыханием шею Ивану – и тому не оставалось ничего, кроме как схватиться за его спину, вжимаясь распластанными ладонями, обхватить ногами поясницу, стягиваясь. Жар нарастал внутри – но медленно, не позволяя ему выплеснуться слишком скоро, укачивая на своих волнах. Америка целовал его в губы, в линию челюсти, придерживая за затылок – Россия выстанывал тихие звуки из самой глубины, держась за него, крепко-крепко, до красных полумесяцев на мышцах лопаток. Ладонь торопливо убрала волосы с его лба, его поцеловали... Всё хорошо. Я здесь. Всё хорошо. Через дрожащие ресницы Иван мог видеть часы на стене, их мерное, укачивающее тиканье перемежалось с ритмом вздохов и движений. Стрелка сдвинулась – наполовину выпадая из реальности от веществ, он мог долго смотреть на этот циферблат, стрелки которого ходили по кругу, по этому гребаному кругу, по нисходящей спирали, в которую за последние лет двести превратилась его гребаная жизнь. За каждым витком – то же самое, только в обертке поновее – его тошнило при одной только мысли, и он тянулся к чему угодно – к бутылке, к таблеткам, не в силах повлиять, не в силах вынести... Сейчас он качался, защищенный теплом, ладонями, что обхватили его голову, нежно вжимаясь в скальп, пока губы ласкали его, не давая утонуть в этом привычном потоке боли, опуститься на дно болота, где любая свежая мысль и порыв издыхали, так и не увидев свет. Боже. Он не понял, простонал ли он это вслух, или просто подумал – Иван сжал кулак на пояснице – и нажал пяткой, подгоняя. Стон у его уха – Альфред вздрогнул, обхватил плечи обеими руками, закрывая его, как щитом, - движения стали грубее, резь мешалась с наслаждением – Иван проехался ногтями по спине, мокрой от пота, не в силах удержать в себе этот разряд, не в силах больше сдерживать вздохи за стиснутыми зубами; Альфред припал к его шее, опалив её метками, расцветив укусами – двинул бедрами, сменил угол – Стон, ломанный и болезненный, наполнил комнату, разнесся в застывшем, застоявшемся пространстве. Альфред вбивался в него, быстро, на всю длину, исходясь рваными, хрупкими вздохами, что отдавались во всем его теле, Иван чувствовал их руками – пока Альфред не оторвался от него (прохладный воздух лизнул пространство между их телами), не выпрямился для лучшего упора, не навис над ним, всаживаясь сильнее, резче – внизу свело от этих сдвинутых бровей, от жадного, дикого взгляда, сладкие судороги от его грубых движений – Иван вцепился ему в бедро, другой рукой обхватил себя, качая со страшной силой... Шевеление сбоку – Альфред сместил ладонь ему на шею, сжал. Стоны увязали в горле, выходили наружу сдавленными, иссушенными звуками – туман в голове рассеялся, его повело, опьянило, губы налились кровью, жар рос, обжигающим ядом прокатываясь по венам с каждым резким движением, с каждым шлепком кожи о кожу, со стонами Америки, всё более ломаными, тонкими... Альфред впечатался – и припал к его губам, замерев, разжав горло и стиснув его затылок, целовал его, выстанывая – кажется, имя, его имя – Иван не слышал, обуреваемый судорогами, что расходились по его телу, от хребта и вниз, застыв с застрявшим стоном в легких, сжал его плечи до боли, пока Альфред наполнял его, пока он сам изливался белесыми каплями на животы им обоим. Яростность поцелуя гасла, медленно утихала, пока ясность сознания возвращалась к нему, а пространство вокруг обретало черты реальности – из звуков и запахов, запахов неги и Альфреда, звуков его дыхания, гревшего его висок, шею, затем плечи. Иван вернулся из небытия достаточно, чтобы приподнять ладонь – и опустить её на макушку, приглаживая, пока Альфред аккуратно выходил из него, затем лег ему на грудь, горячую, мокрую от пота. Подтянул руку. Иван легонько гладил его волосы, пока тот описывал круги кончиками пальцев напротив его сердца. - Чего бы ты сейчас хотел? Шепот, едва различимый, шелестящий – в комнату вернулись звуки машин далеко-далеко вдали, а вместе с ними и понимание, в какой точке времени и пространства они находятся. Иван молчал, не отвечая. Америка явно имел в виду «сейчас» в самом прямом смысле этого слова – хотел ли он сейчас пойти в душ, накрыться одеялом и уснуть (тьма уже успела сгуститься над ними), или же заказать пиццу, а лучше две (зная Альфреда, он надеялся именно на это) – но мысли потекли дальше, глубже. Туда, куда в обычном его состоянии – загруженном работой или одурманенном ударившим в голову алкоголем – они зайти не могли, потому что тогда ему становилось ещё паршивее – хотя казалось бы, разве оно возможно. - Ты всё равно не сможешь мне этого дать. Вновь потолок перед глазами – он всматривался в него несколько секунд, пока не почувствовал, как Альфред сдвинулся, как взял его за ладонь, что (до сих пор) бессознательно гладила его макушку, сплел их пальцы и придвинулся ближе. - Хэй. Иван опустил взгляд на него. Нежность светилась в этих синих очах даже сквозь темноту. - Я спрашиваю тебя, не чего я смогу или не смогу дать. А чего бы ты хотел. Хотел. Он уж было забыл, что это слово существует на свете. Он и правда в последнее время хотел очень многого и почти каждый день – выкурить двадцатую в день сигарету, свалить из Кремля уже через час после прихода туда, вышвырнуть из окна высотки телевизор (выдернуть иглу), расшибить себе голову об стену, сменить обои, орать, залить водкой гарь, но это... это всё фон, а вот то, что он хотел... И раз уж о реальности речи не шло... - Я бы хотел... чтобы ты не оставлял меня. Он не помнил, когда его голос звучал так хрупко. Он почти видел, как золотые брови взлетели вверх. Как мягкая улыбка прорезалась на губах – и как Альфред прильнул к нему, оставляя последний, теплый поцелуй, прежде чем схватиться за край одеяла и размашистым движением накрыть их обоих, после обвив Ивана руками – он ответил тем же самым. - Я и не собирался. Через полчаса тишины он услышал мерное сопение у своей груди. Уткнувшись носом в золотые волосы, втягивая их запах – Россия знал, догадывался, что настанет день, и Америка просто сдастся – ему придется, так не может продолжаться вечно. Их игра в кошки-мышки длилась десятилетиями, и когда, казалось бы, она уже давно осталась в прошлом, начался новый её виток – но гораздо более унылый, чем прежде. Альфреду надоест – он уйдет, хлопнув дверью, испытав самое тяжелое в жизни поражение, это лишь вопрос времени. Но теперь он спал у него на груди, согревая дыханием изгиб его шеи, заставляя сердце зайтись в полузабытой ласковой дрожи. Так что не сейчас. И не в эту ночь.