Недостойный

Пак Чимин всегда был солнечным светом группы. Он был тем человеком, что всегда мог поддержать. Верный, понимающий и пылающий их общим делом. Он был тем самым пристанищем, что дарило уверенность и надежду. Он сиял так ярко, что это было невозможно игнорировать. Наверное, именно поэтому он стал любимым старшим Чонгука. Он тянулся к нему, потому что видел в нём свой ориентир. Тот самый маяк, что не давал сбиться с пути даже в самый сильный шторм. Пак Чимин всегда был открытым и честным. Тем самым человеком, который может дать такой необходимый совет и сделает это настолько мягко и ненавязчиво, словно сам по себе является тем самым олицетворением слова «такт». Наверное, поэтому Хосок и Тэхён не отлипали от него, находя своё утешение в их разговорах. Пак Чимин был тем человеком, в котором крылась тысяча и одна личность, в самом лучшем из всех возможных смыслов. Он обожал дурачиться, обожал шутки, был в восторге ото всех инициатив макнэ, позволяя ему продлить детство настолько, насколько это вообще возможно, будучи айдолом, но при этом он всегда был собран и ответственен. Он никогда не опаздывал, никогда ничего не забывал и никогда не подводил. Наверное, поэтому Намджун и Сокджин уважали его, как равного, хоть он и был их младшим. Пак Чимин всегда был заботлив. В его голове помещалась целая тонна информации, среди которой всегда было место для того, чтобы заметить пропущенный прием пищи одного из мемберов. Он был достаточно внимателен и проницателен, чтобы всегда замечать такие мелочи, как чужую усталость или плохое расположение духа. И он всегда мог это исправить. Наверное, этим он и заслужил расположение, хоть и молчаливое, самого закрытого и мрачного участника группы, Мин Юнги. Пак Чимин был их сердцем, которое должно было биться вечно, поддерживая жизнь в группе.  

***

— Чимина-а, — кричит на всё общежитие Намджун, на что первым реагирует Юнги, сидящий в гостиной с ноутбуком на коленях. — Не обязательно так орать. Если что-то нужно, просто подойди, — недовольно бурчит он, яростно щёлкая мышкой. — Ты что-то хотел, хён? — буквально выбегает из своей комнаты Чимин, лучезарно улыбаясь. — Да, — кидая очередной недовольный взгляд на игнорирующего его Юнги, вздыхает Джун, а после легко кивает и улыбается младшему, — Менеджер звонил и просил тебя приехать в офис. С тобой хотят что-то обсудить. — Я один? — удивлённо восклицает Пак, на что Намджун лишь кивает, с беспокойством посматривая на него, — Но ведь раньше они никогда не… Хён, скажи, пожалуйста, менеджеру, что я буду готов через 10 минут! — уже на ходу кричал Чимин, чем вызвал лишь привычную яркую улыбку Намджуна и очередной страдальческий вздох Юнги. Чимин даже не предполагал, зачем его одного вызвали в офис, ведь обычно там появляется либо лидер, либо они ездят вместе, но времени на лишние размышления не было, поэтому уже спустя обещанные десять минут он натягивал свою потёртую, и именно поэтому самую любимую кожаную куртку и выбегал из общежития под привычные придирки Юнги. — Надеюсь они не попытаются выставить тебя, Чимин-а, я буду скучать! — было последним, что он услышал перед тем, как захлопнуть дверь и уже привычно закатить глаза. Он знал, что Юнги никогда не пытался его обидеть. Он понял, что это его манера общения ещё в их первую встречу, а потому всегда лишь снисходительно улыбался или заливисто смеялся в ответ. И в такие моменты он видел, как взгляд его холодного хёна теплеет, а уголки его губ лишь слегка, совсем непохоже на улыбку, приподнимаются вверх. И, пожалуй, ради таких моментов ему хотелось  жить, ведь получить столь редкие, но такие необходимые эмоции от неприступного Юнги было для него как глоток свежего воздуха. Иногда ему казалось, что хрупкое сердце может остановиться, если он слишком долго не получал необходимую подпитку. Он всегда был очень социально зависимым, но с момента дебюта все действительно пошло наперекосяк. Ещё в первый год он начал замечать, что слишком часто засматривается на своего хёна. Чимин и сам не заметил, как его настроение стало зеркалить настроение Юнги. Он был готов сделать что угодно, лишь бы снова увидеть эту лучезарную улыбку и одобрение в его глазах. Чимин отрицал свою влюблённость перед самим собой почти год, а потом, словно что-то щёлкнуло, когда на одном из концертов старший просто подошёл к нему и встал рядом во время финальной речи. Он всегда был по-настоящему счастлив во время концертов. Наслаждался искренне, до дрожи в коленях, но в тот момент казалось, словно вселенная сузилась, а время сменило привычный ход, поворачивая вспять. В его микро-мире внезапно сместились все ориентиры, а осознание своего положения накрыло с головой, словно лавина. И он лишь чудом смог устоять на ногах, когда почувствовал, как на его плечо ложится тонкая рука, притягивая к себе, а едва слышный, терпкий запах древесного одеколона вперемешку с запахом мужского пота наполняет лёгкие. Это был рай, в котором хотелось остаться навечно.   Молодой, окрылённый и пылающий чувствами, он мечтал о взаимности. О том нежном, таком личном и родном, слегка хриплом голосе, что с наслаждением будет произносить только его имя, оставляя на сердце глубокие отпечатки и запечатляя там свой образ. Он не мог молчать. О своих чувствах хотелось не просто говорить, о них хотелось кричать, петь, объявить всем и каждому. Рассказать о том, что бередит юную и невинную душу. Он решился на признание спустя всего неделю после концерта. Эта мысль была спонтанной и необдуманной, но захлёстывающие эмоции притупляли любые доводы разума. Они были на очередной танцевальной репетиции и когда во время перерыва Юнги вышел в коридор, то Чимин последовал за ним даже не задумываясь. Старший нашёлся стоящим в тёмном углу, привалившись одним плечом к стене, он был спиной к Чимину. Не стараясь скрыть своего присутствия, широко улыбаясь он шёл к нему, пока не услышал такой родной голос. — Да, милая. Я тоже очень соскучился. Приеду к тебе, как только появится хоть пара свободных дней, обещаю. Где-то глубоко внутри, там, где никто бы точно не увидел, что-то перевернулось, словно сжимаясь и предупреждая. Внутренний голос настойчиво убеждал развернутся и уйти, пытаясь оградить хрупкую психику от последствий, который несомненно настанут после подслушанного разговора, но ноги не слушались, отказываясь сдвигаться с места хоть на миллиметр. Чимин просто стоял в десятке метров от него и слушал то, о чём никогда даже не задумывался. — Я тоже люблю тебя, милая. Конечно, очень, очень сильно. Он больше не чувствует землю под ногами. Он больше не чувствует ничего, кроме всепоглощающей, бесконечной и такой неожиданной боли. Как он мог не подумать об этом. Как мог позволить себе даже самую простую и маленькую надежду на то, что у такого замечательного человека не будет второй половины. У Мин Юнги есть девушка и он счастлив, пока у Пак Чимина остались только неоправданные ожидания, разбитое на мелкие кусочки сердце и огромная, неконтролируемая злость на самого себя за такую феноменальную глупость. Все тело била мелкая дрожь, мысли путались и били тревогу, а предательское сердце стучало так быстро, что казалось, ещё секунда, и оно точно проломит грудную клетку. Хотелось убежать и спрятаться. Хотелось упасть и расплакаться. Хотелось исчезнуть и больше никогда не чувствовать эту тупую боль в области сердца, но всё, что ему оставалось, это сделать несколько глубоких вдохов, а после, ослепительно и так неискренне улыбаясь, крикнуть: — Хён! Идём, пора продолжать! С того дня он научился абстрагироваться. Он научился скрывать свои эмоции так виртуозно, что порой даже сам в них верил. Он не пытался убедить себя, что разлюбил. Не пытался доказать себе, что ему всё равно. Ему было абсолютно не всё равно, и именно поэтому, он научился абстрагироваться. Каждый раз, когда в поле его зрения появлялся Мин Юнги, все его так и не озвученные чувства сами собой прятались где-то очень глубоко, там, куда даже сам Чимин не мог достать. Ему было необходимо присутствие старшего рядом, необходим его голос, его касания, их разговоры и поэтому он действительно умел отключать эмоции рядом с ним. Чтобы потом, в тишине своей комнаты, наедине с самим собой, наслаждаться каждым моментом, проведённым рядом с ним, бережно храня в памяти целую коллекцию мыслей и воспоминаний о Мин Юнги. За все эти годы такое поведение стало условным рефлексом, тем, над чем он уже очень давно не задумывался, просто делая на автомате, и поэтому сейчас, по пути в главный офис их компании, он сидел в тонированном микроавтобусе и приторно-нежно улыбался свежим воспоминаниям о невзначай брошенной ему фразе и лёгкой, предназначенной только для него улыбки.   — Чимин-а, здравствуй, — радушно поприветствовал его директор, стоило ему только войти в кабинет главы компании. Глубоко кланяясь, Чимин приветливо улыбнулся и сел на предложенное место. Он никогда не испытывал тревогу, приходя сюда, ведь  это место буквально стало его вторым домом, а сотрудники, если не членами семьи, то близкими друзьями точно.  — Я хотел поговорить с тобой лично, Чимин-а, — с удивительно серьёзным видом начал директор, заглядывая в глаза младшему, — Я не хочу, чтобы ты понял меня неправильно. Знаю, что менеджер не позволяет читать вам комментарии в соц.сетях, но наш пиар отдел сказал, что в последнее время о тебе говорят не самые приятные вещи, что сказывается на репутации всей группы. Сказать, что в этот момент Чимин был удивлён, значит не сказать ничего. -Я не понимаю о чем вы, директор. Я всё время провожу в студии или в танцевальном зале, даже в общежитии появляюсь только чтобы поспать, поэтому я совершенно точно не успел ничего сделать, — спокойно сказал парень, едва сдерживаясь от захлёстывающих его эмоций. Он так сильно отдавался своему делу и был просто уверен в том, что люди вокруг видят все его старания. Видят, как сильно он хочет приносить им радость. — Нет, нет, Чимин-а, ты не сделал ничего плохого, — поспешил успокоить его директор, а после просто сказал, — Тебе надо похудеть. Фанаты буквально кричат об этом, и мы ничего не можем с ними сделать. Из-за этого могут упасть прослушивания, а особенно сильно это скажется на ваших клипах. Мы снимаем видеоряд для новой песни через полтора месяца, пожалуйста, попытайся прийти в форму к этому времени — не отводя взгляда от глаз Чимина, говорил директор, поселяя эти слова буквально в самое его сердце. Он не может сказать, что когда-то любил себя. Но также не может сказать, что когда-либо переживал о своём внешнем виде. Ему было семнадцать, когда они дебютировали и с тех пор, пожалуй, у него никогда не было достаточно времени, чтобы думать об этом. Он просто делал то, что был должен. Занимался тем, что ему  действительно нравилось и, казалось, был действительно счастлив. Его группа стала ему семьёй. Той самой, что всегда была рядом. Самой настоящей. Любящей. Его жизнь был действительно жизнью мечты. Они набирали популярность так стремительно, что казалось он и не помнил свою жизнь до. Не помнил какого это — быть не популярным, какого это — просто выйти в магазин, не натыкаясь на толпу фанатов, какого это — самостоятельно делать выбор и поступать так, как того велит душа. Он всегда был свободолюбив, пожалуй, даже слишком. Он обожал танцы, потому что именно они дарили ему то самое ощущение свободы, в котором он так сильно нуждался. Он действительно думал, что всю жизнь будет просто заниматься любимым делом и жить так счастливо, как он всегда хотел. Но большая популярность всегда влекла за собой не меньшую ответственность, и он понимал это. Понимал несмотря на свой внутренний протест. Принимал, потому что горел своим делом. И действительно старался изо всех сил. Он вернулся домой в таком же приподнятом настроении, в котором уезжал. Всё так же улыбнулся на очередное замечание Юнги, так же позволил Чонгуку буквально повиснуть на нём, донося его до его комнаты на спине, а после пообещал Джин-хёну помочь с ужином. На вопросы Намджуна лишь ответил, что они обсуждали хореографию к клипу и его вокальную партию. Он никогда до этого не врал друзьям, но сейчас, то стойкое ощущение, что он подводит их всех, заставляющее чувство стыда закрепиться глубоко в сердце, буквально вынудило его сделать это. Он не хотел, чтобы другие мемберы знали. Он так боялся, что они отвернутся от него, потому что он подвёл их. Потому что сейчас судьба группы под угрозой из-за его слабоволия. Потому что он снова старался недостаточно, когда все остальные выкладывались буквально на сто двадцать процентов. Ему хватило трёх дней, чтобы приспособиться к новой жизни. Он всегда был более чем сообразителен, поэтому сейчас, сидя за общим столом со всеми мемберами, его порция изначально была меньше. Он всегда любил помогать Джину с готовкой, поэтому провернуть всё это было проще простого. Никто не заметил никаких изменений. Всеобщий любимец продолжал так же ярко улыбаться и освещать всё вокруг. Их Чимини ни капли не изменился, разве что стал дольше задерживаться в танцевальном зале, ссылаясь на то, что ему не нравится, как в его исполнении выглядит новая хореография для клипа. И все верили. Ведь не было причин не верить. Все знали, что если Пак Чимин берётся за что-то, он сделает это идеально. Не успокоится, пока не доведёт до совершенства. И он доводил. Тихо и размеренно, ведя внутреннюю борьбу, он старался совершенствовать себя каждый день. Его тренировки заканчивались глубокой ночью и на все вопросы о том, голоден ли он, отвечал, что поел вне дома. Он научился есть один раз в день, потому что он обожал совместные обеды, за которыми собирается вся группа. Они заряжали его энергией так сильно, что, казалось бы, кроме этого, ничего и не нужно. Со временем чувство голода притупилось. Он просто перестал замечать его, словно его никогда и не было. Он думал, что это хорошо, но ему на смену пришло другое чувство, такое липкое и отвратительное, но не покидающее его ни на секунду. Он думал, что если добьётся нужного результата как можно скорее, то сжирающее, занимающее все его мысли чувство вины наконец исчезнет. Он так старался не показывать свою слабость, но со временем смотреть в глаза его приобретённой семьи становилось всё сложнее.  

***

— Стоп! — громко крикнул Хосок, выключая музыку именно в тот момент, когда перед глазами младшего резко поплыло и он, наверное, впервые в жизни, сбился, — Нам надо повторить этот кусок ещё раз, Чимин сбился, — загнанно дыша, пояснил он, удивлённо смотря на младшего, потому что он действительно первый раз в жизни видел, чтобы тот ошибся в отработанной хореографии. — Извините, — только и пробормотал Пак, не поднимая взгляда ни на секунду. Его щёки залились алым румянцем и тогда, впервые, он подумал, что действительно ненавидит себя. В этот день он задержался в зале дольше обычного. Всё повторял-повторял-повторял тот несчастный кусок, в котором запнулся. Но всё это было не то. Недостаточно чувственно, недостаточно плавно, недостаточно эмоционально. Он всё делал не так, с каждой секундой всё сильнее, и сильнее распаляясь. Он остановился лишь в тот момент, когда от одного взгляда в зеркало его буквально тошнило. Он был недостаточно хорош. Он подводил их всех. Он, чёрт побери, рушил их карьеру! Катился на дно и тащил с собой всех остальных. И он так сильно ненавидел это в себе. Когда Чимин вернулся в общежитие, настенные часы, что одиноко тикали в гостиной, показывали пятнадцать минут третьего. Он был уверен, что все уже давно спят, поэтому, стараясь быть как можно тише, буквально на цыпочках, пошёл в их с Джином комнату. Он знал, что стоит ему разбудить хёна, спокойная жизнь закончится тут же. Сокджин, на правах самого старшего, всегда излишне пёкся о них. Парень уже миновал гостиную, когда заметил, что свет на кухне включён. Он действительно не хотел сейчас разговаривать ни с кем. У него не было на это абсолютно никаких сил. Ни физических, ни, тем более, моральных. Именно поэтому он, стараясь быть как можно тише, просто пошёл в сторону своей комнаты. И он уже буквально заносил руку над ручкой двери, когда по всему общежитию разнеслось леденящее душу: — Пак Чимин. В рекордное, даже для него, время, он преодолел расстояние до кухни, буквально молясь всем известным ему богам, чтобы Юнги был там один, а его голос не разбудил бы никого больше. И его молитвы были услышаны. — Хён, — говорит шёпотом, так тихо, что это едва можно расслышать, Чимин, когда заходит на кухню и видит Мин Юнги, что в одиночестве сидит за обеденным столом и смотрит. Смотрит на него тем самым взглядом, от которого мурашки бегут по телу и хочется с громким криком убежать куда-то очень далеко. Так далеко, чтобы он точно не смог найти. Но даже так он был чертовски красивым, таким, что кислород заканчивался куда быстрее, чем хотелось. — Где ты, чёрт побери, был? — буквально рычит Юнги, даже не моргая, от чего все внутренности Пака сжимаются до одной малюсенькой точки, а конечности немеют. Он так и стоит, потупив взгляд в пол, и не может вымолвить ни слова, потому что страшно. И стыдно. Так стыдно, что хочется рыдать в голос от безысходности, но получается только мелко дрожать, делая через раз рваные вдохи. — Мы, блять, не в детском саду, чтобы играть в молчанку, — всё также угрожающе тихо, не поднимая голос ни на йоту, продолжает говорить Юнги, не отрывая взгляда. Он заметил. Конечно заметил, что в последнее время Чимин постоянно пропадает в зале. Заметил, что он больше не лезет к нему со своими нежностями. Больше не обнимает так утешающе, как умеет только Пак Чимин. Конечно, он заметил, что тот всё реже смотрит ему в глаза, потому что он, за все эти годы, как никто успел привыкнуть к этому его навязчивому присутствию. Он всё ещё продолжает ярко улыбаться и заливаться смехом в ответ на его остроты, но теперь это ощущается как-то…не так. И он это заметил. Заметил, потому что казалось, словно без его постоянного присутствия рядом смысл терялся. За этот  месяц он не написал ни одной новой строчки, потому что Чимин перестал заходить к нему в студию. Он не мог нормально спать, потому что младший перестал желать ему спокойной ночи. Юнги стал куда более раздражительным, потому что чёртов, до скрежета зубов привычный и такой необходимый ему Пак Чимин, просто исчез из поля его зрения. Появлялся в общежитии только чтобы поспать и уходил чуть ли не с рассветом. В какой-то момент Мин даже подумал, что его избегают, и от этого где-то внутри надломилось что-то до боли важное. Но эти мысли потеряли смысл, когда Джун впервые подошёл к нему, чтобы узнать, не случилось ли чего у Чимина. Он не избегал его, нет, но казалось, словно он пытался избегать самого себя. — Я был в танцевальном зале, хён, — кое-как, дрожащим голосом, выдавливает из себя Чимин, так и не поднимая взгляд, потому что знает, что старший все поймёт. Он всегда был перед ним словно открытая книга, из-за чего тот факт, что он до сих пор не знает о такой длительной и сильной влюблённости младшего, кажется нереальным. И Юнги видит это. Видит, как тот дрожит. Видит, как он кусает губу и сжимает кулаки. Он видит, что за полтора месяца Пак Чимин изменился настолько, что буквально перестал быть собой. Его всегда ярко выкрашенные волосы стали тёмно-серыми, а сияние в глазах, создающее его личную, непередаваемую ауру угасло. — Мы закончили репетицию в десять, — неотрывно наблюдая за реакцией младшего, Юнги лишь сжимал и разжимал кулаки, стараясь сдерживать взявшийся из ниоткуда гнев. — Мне надо было поработать над движениями. Съемка клипа уже послезавтра, а потом мы уезжаем в большой тур и времени на репетиции будет не хватать, — словно оправдываясь, объясняет он, делая какой-то неопределённый жест в воздухе и впервые решается поднять взгляд. Он видит, что на лице хёна буквально написано недовольство. Видит тревогу в его глазах и чувствует себя ещё больше виноватым. Он заставил Мин Юнги переживать за него, хотя вовсе не хотел этого. Ему снова было так тошно от самого себя, что хотелось буквально кричать об этом всему миру. Но было нельзя. Он не имеет права взваливать своё бремя на тех, кто и так страдает из-за него. Поэтому он, стараясь отвлечься от сжирающих его изнутри эмоций, пытаясь сдержать непрошенные слёзы, сильно, пожалуй, даже слишком, сжимает кожу на своём бедре. Так сильно, что на этом месте теперь точно будет красоваться огромный синяк. Но он не отпускает. Он чувствует, как физическая боль перекрывает эмоции, вытесняя их на задний план, и от этого хочется давить всё сильнее и сильнее. — Чимин-а, ты же знаешь, что можешь рассказать мне что угодно, правда? Знаешь, как сильно хён гордится тобой? Как все мы тобой гордимся? Я всегда буду на твоей стороне, Чиминни, не скрывай от меня ничего, ладно? То, что было сегодня на репетиции — пустяк, с каждым бывает. Ты делаешь всё просто прекрасно, правда, — устало вздыхая, удивительно тепло говорит Юнги, смотря младшему прямо в глаза. И это заставляет его замереть, стараясь сохранить своё тело в вертикально положении. Юнги-хён никогда не хвалит. Он никогда не смотрит так, как сейчас. Никогда не пытается быть мягким или общительным. Он просто пытается утешить его. Чёрт побери, Пак Чимин, ты настолько жалок, что даже Мин Юнги хочет тебя утешить. Что же ты за ничтожество. — Спасибо, хён, — все тем же шёпотом отвечает Чимин, пытаясь сдержать так и рвущиеся наружу слёзы. Оставляя на себе всё новые и новые отметины, которые никак не могут потушить тот огонь, что заставляет гореть заживо где-то глубоко внутри.

***

  День съёмок пришёл быстро. Слишком быстро. Он не успел. Так и не успел стать лучше. Он больше не мог смотреть на себя в зеркало. Больше не мог улыбаться так, как раньше. Он возненавидел прикосновения. Его бросало в дрожь каждый раз, когда Хоби-хён, Чонгук или Тэ так привычно, как раньше, обнимали его. Он старался. Изо всех сил старался не показывать того, что творилось в том месте, что стало заперто на сто замков, которое обычные люди называют душой. Но с каждым днём становилось всё сложнее не вздрагивать от боли, когда кто-то так привычно укладывается отдыхать ему на колени. С каждым днём было всё сложнее и сложнее. И он ничего не мог с этим поделать. — Чимин-аааа, нам пора выезжать, выходи, — крикнул Чонгук, вырывая его из мыслей, в которых он завис. Ему было страшно. Страшно ехать на съёмку, которая раньше вызывала такое приятное ощущение предвкушения. Страшно, потому что он знает, что не оправдал ожиданий директора. Страшно, потому что сегодня, когда все будут смотреть на готовый материал, они наконец поймут, что он стал их обузой. Сегодня он окончательно разочарует свою семью и от этого было так тошно, что колени подкашивались. — Чимин, мы сейчас опоздаем — открывая дверь без стука, проговорил Юнги и только после этого поднял взгляд на растерянное лицо младшего. На его глаза, которые буквально молили о помощи, переполненные страхом, — В чём дело? — Ни в чём, хён, я просто немного волнуюсь, идём, — протараторил младший, а после буквально вылетел из комнаты, схватив рюкзак и оставляя растерянного Юнги стоять среди комнаты. У него нет времени разбираться с этим прямо сейчас, но он обязательно поговорит с ним вечером. Так продолжаться больше не может.   — Чимин-аа, как это понимать? Чёрт возьми, как это вообще произошло? — заорал на всю гримёрку Тэхён, стоило Чимину войти в неё в своём сценическом костюме. Он, в буквальном смысле, обтягивал каждый миллиметр кожи парня, заставляя того чувствовать себя настолько неуверенно, что краска не сходила с его лица, поэтому он пытался как можно тише войти и проскочить в самый дальний и тёмный угол, где его бы не было видно. Но план Чимина с треском провалился, когда на вопли Тэхёна обернулись абсолютно все участники и гримёры. Теперь всеобщее внимание было приковано к нему, и он чувствовал, что это не к добру. — Чимин, ты… — начинает что-то говорить Намджун, но его резко перебивает Чонгук, забывая про всякое уважение к старшему. — Ты стал в два раза меньше! — вскрикивает макнэ, при этом начиная быстро двигаться в сторону испуганного парня. Подойдя буквально впритык, он пристально оглядывает его с ног до головы, при этом практически неслышно выдыхает что-то типа «пиздец». И его примеру последовали все остальные. Кроме Юнги. Он один продолжает неподвижно сидеть на своём месте лишь внимательно, буквально не моргая, осматривая парня. Но тот и не замечает этого, потому что слишком занят ответами на сотню вопросов, что внезапно вылились на него. — Когда ты успел так похудеть, Чимина-а? — непривычно высоким голосом буквально верещит Тэхён, всё не переставая ощупывать то грудь, то руки друга, словно пытаясь найти спрятанные где-то там килограммы. — Как я мог этого не заметить? — вслух задаёт вопрос самому себе Джин, стоящий рядом с Хосоком, который внимательно, чуть прищурившись разглядывает своего младшего, упорно размышляя о чём-то, а потом тяжело и протяжно выдыхает. — А я всё думал, с чего бы он решил сменить стиль и начал носить такую огромную одежду, — вслух резюмирует он, с тревогой поглядывая на Чимина, что пытается отбиться от вопросов Джуна. — Как это произошло? Почему ты ничего мне не сказал? Ты заболел? Плохо себя чувствуешь? Это нездорово! Я видел, что ты нормально питаешься, Чимин-а, ты не должен так сильно терять вес! Мы идём к врачу сразу после съёмки! — Хён, всё в порядке! — отвечает Чимин, истерично бегая глазами в поисках поддержки, но все резко замолкают и просто смотрят на него, в ожидании дальнейших слов, — Я очень хорошо себя чувствую! И я хорошо питаюсь, просто в последнее время занимался немного больше и нервничал, возможно поэтому так получилось. Уверен, что как только тур пройдёт, всё вернётся на свои места, — стараясь быть как можно более правдоподобным, успокаивает своих друзей Чимин, а после шумно выдыхает, когда видит, что ему поверили. Но он снова солгал. И на этот раз настолько правдоподобно, будто был настоящим мастером. И от этого осознания ему хочется просто раствориться. Исчезнуть, чтобы никто и никогда не вспомнил, что он вообще существовал.  Как же он себя ненавидел. Через десять минут в комнате снова стало спокойно. Все разошлись по своим делам, оставляя Чимина в руках стилистки, что пыталась сотворить чудо. Джун Хи была его визажистом ещё с момента дебюта и возможно, могла увидеть немного больше, чем все остальные. Она заметила, как осунулось лицо младшего. Видела огромные тёмные круги под его глазами, что были старательно замазаны самим Чимином. Она видела непривычно сухую и бледную кожу, но старалась не показывать этого. Она не имела права лезть к нему с расспросами, хоть и ужасно переживала за него. За всё то время, что они работали вместе, он действительно стал восприниматься ею, как младший брат. Когда их группа дебютировала, Джун Хи уже исполнилось двадцать пять. Она только начинала работать в этой сфере, поэтому сразу согласилась стать визажистом малоизвестной группы даже за те небольшие деньги, что ей предложили. Она рассматривала эту работу как возможность набраться опыта, но стоило ей увидеть первое выступление парней, и она поняла, что они будут сиять очень ярко. И оказалась права. Сейчас, спустя столько лет совместной работы она была действительно привязана к каждому из мемберов, но особенно сильно к Чимину.  Джун Хи никак не могла объяснить те тёплые сестринские чувства, что питала к этому младшему, но где-то на подсознательном уровне она всегда пеклась о нём больше, чем об остальных. И сейчас она едва сдерживалась, чтобы всё не испортить. Она видела, что мальчик болен. Заметила его трясущиеся руки, которые он так отчаянно сжимал в кулаки. Видела, как он постоянно ежился от холода, даже несмотря на действительно комфортную температуру в помещении. Но больше всего её пугало то чувство вины и ненависти, что время от времени проскальзывало в его взгляде, когда он уходил слишком глубоко в свои мысли. И она чувствовала, что должна с этим что-то сделать. Она помнит, каким Чимин был когда она красила его на их последний концерт перед её отпуском, что прошёл почти два месяца назад и она уверена, что сбросить столько, сколько Чимин, невозможно ни одним здоровым способом. Она должна сказать об этом кому-то. И она знала кому. Потому что она видела, что единственным, кто ни на секунду не поверил в чиминовы слова, был Юнги. Она давно поняла, что несмотря на свою закрытость и внешнюю незаинтересованность, он действительно переживал за своего младшего. Он мог колко шутить и непрерывно язвить, но никогда не выходил за грань. Он всегда знал, какие темы являются табу и старательно обходил их, в попытке уберечь чужие чувства. Никто не замечал, как холодный, замкнутый и до ужаса брезгливый блондин позволял Чимину буквально всё. Он пил из его бутылок, постоянно таскал еду старшего и бесконечно лез обниматься. И несмотря на постоянное ворчание, Мин Юнги ни разу не остановил его. Джун Хи видела их разными. Она была с ними не только в моменты их успеха, но и во времена их провалов. И она готова поклясться, что никто в мире никогда не был так внимателен к другому человеку, как Мин Юнги к Пак Чимину. — Нуна, ты скоро? — слегка охрипшим голосом спросил Пак, вырывая девушку из мылсей. — Прости, Чиминни, сегодня мне нужно немного больше времени, — стараясь не задеть его чувства, тихо проговорила Джун Хи, лишь на секунду поднимая глаза и замечая пристальный взгляд Юнги. Она точно должна поговорить с ним.  

***

— Стоп! Снято! — громко кричит режиссёр, и всё мигом собираются у небольшого монитора, чтобы посмотреть на результат съёмки, которая шла уже больше двенадцати часов. — Чиминни, ты сегодня был просто на высоте. Никогда не видел, что бы ты танцевал так, — потрепал по волосам младшего Хоби, уходя за остальными к режиссёру и вызывая лёгкую улыбку на губах парня. Сегодня он действительно постарался. Казалось, что он никогда не танцевал с такой самоотдачей. И он, впервые за долгое время, был действительно доволен собой, поэтому принял решение не портить себе настроение просмотром отснятого материала, а просто пойти в гримёрку и переодеться, пока не пришли остальные. Последнее, чего бы он хотел, это чтобы кто-то сейчас видел его без одежды. Поднимаясь с пола, Чимин незаметно прошёл мимо восторженной толпы, что образовалась у монитора, заходя в гримёрку. На его лице играла лёгкая улыбка и всё было действительно хорошо, до того момента, пока дверь за ним не закрылась. Перед глазами всё поплыло. Прямо как в тот раз, когда они репетировали с группой. Чимин думал, что просто устал. Был уверен, стоит ему немного отдохнуть, и всё снова придёт в норму. Но картинка перед глазами не сфокусировалась ни через минуту, ни через две. Колени резко подкосились, а тело словно перестало слушаться, позволяя сделать только один шаг в сторону небольшого дивана.   — Только посмотрите на Чимина! В этом клипе его по праву можно назвать главным вижуалом, — с нескрываемым наслаждением заявляет директор, который впервые решил лично поприсутствовать на съемках, чем вызвал немалое удивление всех присутствующих, — Вы все отлично постарались, уверен, Арми оценят это. — Скажи, что только мне всё это кажется странным, — еле заметным шёпотом говорит Джин, наклоняясь совсем близко к Намджуну, которому не нужно отвечать на этот вопрос. Его эмоции буквально написаны у него на лице. — Чуть не забыл! — подскакивает с места директор и тут же подзывает менеджера ребят, — Утром мне пришло письмо. Вы были номинированы на BMA, поэтому вам придётся улететь в Америку немного раньше. — Когда? — как истинный лидер, спрашивает Намджун, не переставая хмуриться. Они должны были улететь в трёхмесячный тур через полторы недели и их расписание было буквально забито до этого времени, поэтому резкая смена даты вылета рушила все планы. — Через три дня. Всего на неделю раньше. Хоть это и не первая ваша номинация, премия всё ещё остаётся очень престижной, поэтому мы не можем проигнорировать её, — спокойно ответил глава компании и было предельно ясно, что он уже давно всё решил. У них буквально не было выбора, кроме как перестроить все свои планы и сорваться в Америку, даже не попрощавшись с родными. Потому что им просто не оставили времени. И так было практически всегда. С того момента, как они стали активно набирать популярность, их компанию перестали волновать личные дела. У них не осталось никакой личной жизни. Они писали музыку, снимались в шоу, делали клипы и давали концерты, но порой им не хватало времени даже на сон. И с недавних пор это действительно стало выматывать. Юнги был первым, кого взбесил тотальный контроль каждого его шага со стороны компании. Он довольно красочно и ёмко описал свои мысли на этот счёт в разговоре с Джином и Джуном всего одной фразой: «Это похоже на полный пиздец, я настолько заебался, что готов уйти нахрен». И это был уже не просто звоночек, а настоящий колокол, в который безумно били. Конечно, Юнги успокоился тем же вечером, когда ближе к полуночи домой вернулся Чимин с бутылкой его любимого шотландского виски. Такая комбинация всегда действовала на Юнги лучше любого седативного и уже на следующее утро он проснулся в хорошем, по его меркам, настроении. Но суть ситуации это не изменило и Намджун был действительно недоволен, что их разговор с директором ни к чему не привёл. Он пытался обсудить с ним это несколько раз. Пытался объяснить, что они и так много лет живут без отдыха. Что в последние годы график действительно слишком загружен и всем им нужен перерыв. Нужно личное время. Они уже не парни восемнадцати лет, а взрослые и состоявшиеся мужчины. Он хотел добиться хотя бы того, чтобы их расписание согласовывали с ними. Но его проигнорировали. И он был очень недоволен. — Идите отдыхайте, ребята. Вы хорошо потрудились сегодня, — прощается директор, игнорируя хмурые взгляды в свою сторону и просто уходит. — Пиздец, — резюмирует ситуацию Юнги так, как может только он. А все остальные просто молча соглашаются. — Давайте откатаем тур и возьмём перерыв, — внезапно говорит Хоби, и все взгляды скрещиваются на нём, — Хотя бы месяц. Они не смогут отказать, если мы все потребуем. Мы знаем, что Намджун уже говорил об этом. Думаю, они могут проигнорировать его одного, но точно не смогут всех нас. — Согласен, — отзывается Джин, одобрительно похлопывая по плечу Хосока, а все остальные просто кивают, когда Тэхён снова вскрикивает. — А где Чимин? — Он сразу пошёл в гримёрку, Тэ. Устал, — тихо отвечает Юнги, который внимательно наблюдал за попыткой младшего незаметно пройти мимо шатающейся походкой. — Он сегодня был сам не свой, — протянул Джин, стоящий рядом с Хосоком, который беспрерывно кивал, соглашаясь со старшим. — Я тоже заметил. Танцевал так, что в какой-то момент я был уверен, что он упадёт в обморок, — озвучил в слух то, что было на уме у всех, Чонгук, искоса поглядывая на Юнги. С годами среди них выработалось негласное правило. Обо всём, что касалось Чимина, последнее слово всегда было за Юнги. Все знали, что тот, порой лучше самого Чимина понимает, что ему нужно. И сейчас все ждали, что он скажет. Стоит ли им поговорить с ним об их беспокойстве? Или лучше дать ему время самому во всём разобраться? — Ему просто надо отдохнуть, — вынес вердикт Юнги, зациклено смотря в одну точку и что-то обдумывая. Никто не стал спорить. — Давайте переодеваться и поехали уже домой, — прервал мрачное молчание Намджун, выводя из ступора всех мемберов, которые в тот же момент шумной толпой отправились обратно в гримёрку. И только Юнги так и остался стоять, погружённый в свои мысли настолько глубоко, что Джун Хи пришлось легко потрясти его за плечо, чтобы привлечь внимание. — Нуна? Ты что-то хотела? — слегка вздрагивая, переводит он взгляд на девушку. — Да, Юнги-я, поговорить, — серьёзно проговаривает Джун Хи, рукой указывая на небольшой диванчик, что стоит у стены, и они отходят к нему. — Я знаю, что ты хочешь сказать мне, нуна. И я не знаю, что с этим делать, — обречённо вздыхает Юнги, устало потирая глаза. — Он болен, Юнги, ты же сам видишь. Он дурачит вас всех, причём уже давно. Он потерял больше двадцати фунтов меньше, чем за два месяца! — заламывая пальцы с искренней тревогой говорит девушка, смотря куда-то мимо парня, — Если так продолжится, то ты знаешь, какой может быть исход. — Я не знаю, чем мне ему помочь! Он почти не появляется дома, до глубокой ночи торчит в своём репетиционном зале, даже перестал приходить ко мне в студию, — с глухим отчаянием говорит Юнги, крепко сжимая и оттягивая волосы. Он впервые чувствовал себя таким беспомощным. Такой важный для него человек исчезает на его глазах, а он не знает, как ему помочь. Не понимает, что должен сделать, чтобы ему стало легче. — Я не понимаю…он ведь даже не думал об этом никогда. Может, что-то случилось? Что-то необычное? Попробуй вспомнить, — стараясь утешить Юнги, говорит Джун Хи, пока её сердце буквально истекает кровью. Её мальчики так страдают и она просто обязана придумать, как им помочь. Им обоим. — Я не знаю, всё было как обычно, а потом он резко начал…стой. Он ходил в офис один. Его вызывали одного. Они же не могли…- тараторит Юнги, а потом резко замолкает, уставившись на Джун Хи огромными глазами. И она понимает, что он имеет ввиду, — Я убью его, чёрт возьми, — даже не пытаясь скрывать свою ярость, рычит Юнги, а в его глазах горит настоящий огонь ненависти. — Они сказали ему похудеть к туру, — не обращая внимания на пылающего гневом парня, резюмирует Джун Хи, и пазл в её голове складывается, — Чёртовы кретины, — выдыхает девушка и только потом замечает Юнги, который выглядит так, словно действительно готов пойти на убийство. И в этот момент ему кажется, что он действительно мог бы убить. Потому что он знает Чимина. Потому что тот никогда не умел останавливаться на пути к цели. И если его цель ещё не достигнута, а он уверен, что его младший всё ещё не доволен результатом, то дальше станет только хуже. — Забудь об этом, Мин Юнги! Немедленно! — воскликнула Джун Хи, привлекая внимание парня, — Ты можешь разбираться с ними сколько влезет, но не сейчас. Ты же знаешь Чимина. Он накрутил себе в сто раз больше, чем ему сказали. Сначала нужно помочь ему, пока не стало слишком поздно. — Но я не могу просто заставлять его есть. — Конечно ты не можешь. То, что с ним происходит, в первую очередь психологическое. Он ведь изменился, да? Можешь не отвечать, и без того вижу, что изменился. Тебе надо поговорить с ним. Ему нужна поддержка. Представь, что он чувствует, день изо дня думая об этом всём в одиночку. Он не похож на тебя, для него очень важно чувствовать себя востребованным, а сейчас он лишён этого. И Юнги знал это. Знал, что ему жизненно важно получать энергию от окружающих. Прекрасно знал, что Чимин буквально зависит от людей. А Юнги зависит от Пак Чимина. — Хорошо, нуна. Я понял. Ты же едешь с нами в тур, да? — устало потирая переносицу, спросил Юнги, понимая, что не сможет справиться с этим в одиночку. Его сердце слишком болело за младшего. — Конечно еду, Юнги-я. Не переживай так. Сейчас ты нужен ему сильным, потому что сам он уже не сможет вырваться из этой ямы. — Знаю, — только и проговорил парень, вставая и уходя в гримёрку, где его уже наверняка потеряли.  

*** 

— Мы уезжаем в тур через три дня, — как бы между прочим проговорил Юнги, вечером того же дня, когда они вдвоём сидели в просторной гостиной. Он видел, что Чимин буквально засыпал на ходу, но упорно отказывался уходить в комнату до тех пор, пока не лягут все. Поэтому, когда остальные начали собираться в магазин, а Чимин, зная, что он уже несколько раз пропустил свою очередь, засобирался вместе со всеми, несмотря на то, что его буквально пошатывало при ходьбе, Юнги не оставалось ничего другого, кроме как попросить того остаться и помочь ему с новой песней. Это было априори бесполезное занятие, потому что несмотря на удивительный голос Пака, талант к написанию музыки у него напрочь отсутствовал. Но никто не сказал и слова. — Правда? Почему так рано? — широко зевая, спросил Чимин, не выглядя сильно заинтересованным. Только очень уставшим. — Потому что нас номинировали на BMA, Чиминни, — тяжел вздыхая, полушепотом сказал Юнги, отставляя ноутбук с колен и обернулся, чтобы начать нелёгкий разговор, но смог увидеть только то, что младший буквально уснул сидя. Его корпус медленно наклонялся в сторону, угрожая упасть с небольшого дивана, поэтому Юнги не пришло в голову ничего лучше, кроме как аккуратно устроить его голову на своих коленях. Что-то довольно пробурчав себе под нос, Чимин только устроился удобно, утыкаясь носом в живот старшего, сворачиваясь калачиком и будто уменьшаясь ещё больше. Аккуратно пропуская пряди серых волос сквозь пальцы, Юнги внимательно разглядывал лицо младшего, с которого тот даже не потрудился смыть макияж, и даже сквозь него он видел тёмные тени под глазами и слишком худое, осунувшееся лицо. И именно в этот момент, наверное впервые в жизни, его сердце буквально истекало кровью, а на глазах наворачивались слёзы. Он сидел абсолютно неподвижно, лишь легко перебирая чужие волосы и боясь потревожить такой чуткий сон, когда входная дверь открылась. Один за одним все участники группы стали входить в общежитие, громко переговариваясь между собой и откровенно веселясь, чем несказанно выбесили Юнги. — Юнги-хён, — нараспев проговорил Тэхён, входя в гостиную и резко замолчал. Потому что то, как сейчас на него смотрели, не предвещало ничего хорошего. Он видел это выражение лица Юнги лишь несколько раз в жизни и он означал наивысшую степень раздражения старшего. Пронизывающий насквозь взгляд чёрных как смоль глаз заставлял мелко дрожать, безмолвно открывая и закрывая рот. Застыв на несколько секунд, Тэхён ещё раз внимательно осмотрел картину, что была перед его глазами, пытаясь убедиться, что это не сон. Его лучший друг мирно посапывает, устроившись на коленях Мин Юнги, который успокаивающе перебирает его волосы и смотрит на остальных таким взглядом, что мурашки бегут по телу. Никто не решился как-то комментировать увиденное.     — Хён, — удивительно негромко и тактично окликает Намджун, когда старший выходит из комнаты Чимина. Юнги видит, как тот выглядывает из кухни, а после скрывается за дверью, негласно приглашая за собой. — Ты что-то хотел? — уставшим голосом с лёгкой примесью раздражения, сразу переходит к делу Юнги, подпирая плечом стену и скрещивая руки на груди. Он знает, что Джун ни в чём не виноват. Прекрасно понимает, что тот не заслуживает такого отношения, но ничего с собой не может поделать. Слишком устал и слишком переживает. Он просто надеется, что их лидер поймёт. И он все понимает, поэтому игнорирует недовольство старшего. Потому что и сам переживает, возможно не так, как Юнги, но переживает. — Чимин спит? — Да. Я сказал, что нам устроили выходной перед туром, чтобы заставить его остаться дома. Он вырубился через пятнадцать минут после вашего ухода, — горько ухмыляясь, отвечает старший, — Как прошла репетиция? — Всё нормально. Я не стал ничего говорить менеджеру, поэтому все думают, что Чимин простыл, а ты остался присмотреть за ним. — Спасибо, Джун, — тихо, буквально на грани слуха говорит Юнги, но Намджун слышит. И очень ценит такую редкую открытость их холодного хёна. — Он в порядке? — Нет. Нет, он абсолютно не в порядке, — в очередной раз протяжно выдыхая, говорит Юнги, прикрывая глаза. И там, словно запечатлённая навечно фотография, появляется картинка осунувшегося и ужасно уставшего Чимина, который всю ночь проспал на его коленях, даже не шевелясь. — Может нужен врач? Или какая-то помощь? Просто скажи, что мы можем сделать, Юнги-я.  Не пытайся решить всё в одиночку, ты же знаешь, что мы тоже безумно переживаем за него. — Я знаю…знаю, — говорит Юнги, шумно втягивая воздух, а после поднимает взгляд на Намджуна, — Он не пойдёт к врачу. И не примет никакой помощи. Просто…ведите себя, как всегда. Возможно… — замолкает он, о чём-то задумавшись, — Возможно ты мог бы поговорить с Хоби. Даже не знаю…чёрт. Пусть побольше хвалит его. Да.  Да, точно. Я знаю, Хосок думает, что Чимин и сам всё понимает, поэтому так редко говорит это в слух, но сейчас… Да, сейчас он ни черта не понимает. Просто ведите себя как всегда. Как будто ничего не происходит. Иначе он начнёт переживать ещё больше, что доставляет нам неудобства. — Хорошо, я поговорю с Хоби-хёном. И с остальными, — только кивает Намджун, полностью доверяя своему старшему. Он был, наверное, самым мудрым и понимающим в команде, поэтому и стал бессменным лидером группы, — Может, что-то ещё? — Да. В Америке. Мне нужно, чтобы мы жили вместе в Америке. Чтобы он был у меня перед глазами. — Но мы итак живём подвое, хён… — Чтобы это было незаметно, Джунни. Во всех городах и отелях. Он может запросто провести любого из вас, ты же знаешь Чимина. Можешь придумать буквально что угодно. — Хорошо. Как скажешь. Я посоветуюсь с остальными и мы что-нибудь придумаем, — мягко и как-то успокаивающе улыбается ему Намджун, а после встаёт и выходит, на ходу слегка похлопывая его по плечу и добавляя, — Иди отдохни. Ты всю прошлую ночь глаз не сомкнул. Ты должен заботиться о себе, чтобы быть в состоянии позаботиться о нём, — А после вышел, не дожидаясь никакой ответной реакции.   — Чиминни, — тихо зовёт Намджун, выводя младшего из ступора, в который он погрузился, стоило им сесть в автобус сразу после выхода из аэропорта. Перелёт длинною в почти пятнадцать часов порядком вымотал его и всё, чего сейчас хотелось, это уснуть часов так на двадцать. На самом деле, в последнюю неделю сонливость буквально преследовала его, делая заторможённым и аппатичным. Он не помнит последние три дня перед поездкой только потому, что им дали выходные перед туром и он, по такому поводу, провёл в кровати девяносто процентов всего времени, прерываясь только на походы в уборную и обед, на который, несмотря на все протесты младшего, буквально силой вытаскивал его Юнги. — Чиминни, ты не мог бы поменяться местами с Хоби-хёном. Хочу обсудить с ним новую концертную хореографию, — ещё раз окликнул его Намджун, говоря медленно и внятно, явно понимая, что сейчас мозг младшего просто не в состоянии воспринимать никакую информацию. Смысл слов старшего доходил до уставшего Чимина ещё около минуты, после чего он просто молча встал и пошёл в конец автобуса, где всегда сидел Хосок. — Намджун-хён просил тебя пересесть к нему, — слегка пошатываясь, но списывая это на не очень умелую езду водителя, тихо проговорил Чимин, отдавая все усилия на то, чтобы удерживаться в вертикальном положении. — Хорошо, — каким-то странным тоном ответил Хосок, и, если бы Чимин постарался, он бы точно смог идентифицировать то нескрываемое волнение, с которым говорил старший, замечая состояние своего донсена. Но он не старался. Был буквально не в состоянии, потому что перед глазами все снова поплыло, а остатков сил хватило только на то, чтобы сесть на освободившееся место и закрыть глаза, наконец ощущая такую пугающую, но в тоже время желанную темноту.   Юнги неотрывно следил за Чимином с того самого момента, как они покинули общежитие. Он видел, что младший все еще плохо себя чувствует, даже несмотря на то, что он действительно проспал около сорока часов за последние два дня. Его цвет лица был уже не просто белым, но начал приобретать вполне отличимый серый оттенок, а его категорический отказ от пищи только усугублял положение. Юнги не стал садится с Чимином в автобусе, просто потому, что за все эти годы никогда не делал этого. И это было бы странно. Но, как оказалось, он бы даже не заметил этого. Потому что его рассеянный взгляд и то, что он буквально упал на кресло, сразу же отключаясь, привело Юнги буквально в панику. Он отчётливо ощущал, как по спине пополз холодок, поэтому даже не пытаясь обдумать свои действия, мгновенно поднёс руку к шее Чимина, пытаясь прощупать слабый пульс, а после, для достоверности, проверил его дыхание. Он относительно успокоился, только когда схватил ледяную руку младшего и она дёрнулась, сжимаясь немного крепче вокруг такого желанного тепла. Аккуратно, стараясь не потревожить, он уложил голову Чимина себе на плечо, обхватывая обе крошечные ладошки в попытке согреть, а после шумно выдохнул, готовый буквально разрыдаться от безысходности.   — Юнги-яя, — на грани слуха протянул Джин, но Юнги всё равно вздрогнул от неожиданности, поднимая взгляд. И только сейчас он понял, что автобус уже давно погрузился в тишину, а пять взволнованных лиц просто испытывающе смотрят на них. — Всё в порядке? У Чимина же никогда не было проблем с перелётами, — подал голос Хосок, а в голову Юнги почему-то только сейчас пришла мысль, что их менеджер поехал отдельно до отеля впервые, со дня их дебюта. — Он в обморок грохнулся, — пробурчал-таки в ответ парень, а после внимательно посмотрел на Намджуна, что даже не пытался скрыть своего волнения, — Менеджер едет в другой машине. Это же ты устроил? — Ну, я уже и не помню, что наплёл ему, чтобы он согласился на это, — смущённо почесав затылок, пробормотал Джун, на что Юнги только слегка кивнул головой, стараясь не потревожить уже спящего парня, что громко сопел на его плече. — Юн, у нас тур начинается через… — Две недели. Я помню, — перебил Джина Юнги, а после продолжил, — Я знаю, что с ним надо поговорить и обсудить это, но каждый раз, когда я заходил к нему, он спал, поэтому… Я всё понимаю. Знаю, что это огромная ответственность и сотни тысяч человек ждут, но я не могу… — Ты полный идиот, Мин Юнги! — воскликнул Тэхён, внезапно забывая обо всей вежливости и яростно сверкая глазами, — Как ты мог даже подумать, что мы позволим выйти ему на сцену в таком состоянии? Ты за кого нас принимаешь? Думаешь, что самый умный? Да ничерта! Я его в комнате запру, если придётся, чтобы он не навредил своим чувством вины себе ещё больше! — все говорил и говорил Тэ, распаляясь с каждым словом все больше, до тех пор, пока сидящий рядом Чонгук не закрыл ему рот ладошкой, потому что каждое слово становилось все громче и громче, а риск разбудить спящего Чимина все больше и больше. — ТэТэ прав, хён, хоть и был излишне экспрессивен, — успокаивающе улыбаясь, проговорил Хосок. И ведь действительно. Юнги прекрасно понимал, что никто не осудит Чимина, если он пропустит несколько концертов из-за плохого самочувствия. Никто, кроме самого Чимина. — Вы же знаете, что даже если мы запрём его внутри, он через окно вылезет. В мире нет более ответственного человека, чем Чимин-хён, — высказал в слух опасения Юнги Чонгук, за что получил едва заметную улыбку от старшего. — Поступим так, — внезапно заговорил молчавший всё это время Намджун, который явно просчитал уже тысячу возможных вариантов и исходов событий, — Хён, давай ты ещё раз попытаешься поговорить с Чимином. Наша концертная программа прекрасно отработана, поэтому я думаю, что мы можем убрать большую часть репетиций и оставить только две последние, непосредственно перед началом концертов, а до тех пор, нужно попытаться хотя бы немного восстановить Чимина. Ему надо набрать вес, Юнги, попытайся помочь ему с этим. Если это не поможет, то будем обращаться к специалистам. Других вариантов я не вижу. Никто не сказал ничего против. Десять минут спустя, когда все уже занимались своими делами, или тихо переговариваясь, или просто молчаливо отдыхая, Юнги впервые решился опустить взгляд на Чимина. Его свободная футболка открывала вид на острые, словно бритва, ключицы, что неестественно выступали и были обтянуты бледной кожей. Юнги всегда был самым бледным в группе, но сейчас Чимин стал его серьёзным соперником, если не забрал этот титул себе. Когда-то плоский живот, на котором раньше проступали очень заметные мышцы кора, сейчас был впалым, и Юнги был уверен, стоит ему приподнять футболку чуть выше, он уверенно сможет разглядеть и пересчитать все рёбра. Пак Чимин больше не носил ни одного кольца. Всё время, которое Юнги знал его, Чимин был самым настоящим фанатом этих украшений, но сейчас. Сейчас на его руках, которые так умилительно помещались в ладонях старшего, не было ни одного кольца. И Юнги был готов поставить всё своё состояние на то, что они просто стали ему велики, потому что и без того удивительно миниатюрные ладошки парня сейчас стали в несколько раз меньше. — Юн, мы приехали, — снова тихо сказал Джин, выводя парня из транса. — Какой у нас номер? — тихо, стараясь не потревожить всё ещё спящего парня, спросил Юнги, размышляя о том, как бы им максимально безболезненно для Чимина пройти внутрь. — 4003, 40 этаж. — Идите вперёд, я разбужу его и мы пойдём сразу в номер, я напишу вам позже, — сказал Мин, а после дождался пока все выйдут из машины и мысленно молясь всем известным ему богам сам не понимая о чём, разжал ладони и выпустил руки Чимина. — Минни, маленький, просыпайся, нам надо зайти в отель, — шепотом, чтобы не дай бог не напугать, говорил Юнги, при этом аккуратно поглаживая тощую ногу младшего, — Давай, солнышко, ты должен проснуться и дойти до номера. Там тебе будет гораздо удобнее. — Хёён, — хрипло протянул Чимин, не открывая глаз, но уже подавая хоть какие-то признаки жизни, чем несказанно успокоил Юнги, — Мы уже приехали? — всё ещё не разлепляя глаз, продолжал говорить парень куда-то в шею старшему. — Да, Минни. Идём в номер. — Ла-а-адно, — капризно, словно малыш, которого заставляют есть невкусную кашу, ответил он, а после, наконец, открыл глаза. До номера они шли в звенящей тишине. Чимин, как-то неуверенно покачиваясь, но делая вид, что всё в полном порядке, и Юнги, что ни на шаг не отходил от младшего, готовый в любой момент ловить его, спасая такую ценную для мира голову от удара об пол. — Что ты будешь есть? Я спущусь в ресторан, —спросил Юнги, как только они зашли в номер, даже не утруждая себя пройти в комнату и осмотреть помещение. — Я не хочу, хён. Устал от перелёта и сразу лягу спать, — крикнул Чимин из соседней комнаты, но ответом ему стал только хлопок двери. И он был рад такому исходу событий. Ему не нужно было пихать в себя еду против воли, просто потому что он бы никогда не смог отказать Юнги. Осознание приходило к его замедленному сознанию постепенно. Юнги-хён с ним в номере. Юнги. Мин, мать его, Юнги, впервые со дня их чёртового дебюта будет жить с ним в одном номере. Спать на соседней кровати. Мыться в той же ванной. Да даже дышать тем же воздухом! Эта реальность была больше похожа на самый желанный рождественский подарок. Словно он много-много лет вёл себя как самый лучший мальчик и теперь Санта подарил ему самый лучший в жизни подарок. Он на самом деле не понимал, как это возможно, но за все эти годы, во всех этих городах и отелях, он ни разу не жил с Юнги, как бы сильно он этого не желал. Но в последнее время мысли о его безответной, но такой сильной любви отошли на второй план, а судьба буквально преподнесла самый настоящий подарок. Как будто все это время ему надо было просто перестать желать, чтобы оно осуществилось. И сейчас, эти мысли и осознание, словно вывели его из транса, в котором он находился последние пару дней. Сонливость как рукой сняло, а реальность обрушилась, как снежный ком, среди лета. Они уже в Лос-Анжелесе. Через неделю у них премия. Через две начинается мировой тур, который затянется почти на год, и ему надо прийти в себя. Он больше просто не может спать целыми днями. Ему нужно работать. Нужно танцевать. Нужно стать лучше. У него осталось всего неделя перед тем, как Арми увидят его, и он не может подвести их. Ему срочно надо узнать, где их тренировочный зал. Он отдыхал слишком долго. Чимин подскочил с кровати, с твёрдым намерением найти Джуна, ну или менеджера, ровно в тот момент, когда замок на двери противно пикнул, а в проходе появилась чёрная макушка старшего. — Куда-то собрался? — не успев даже войти, с порога задал вопрос Юнги, осторожно толкая дверь спиной и всё ещё не разворачиваясь. — Хотел найти менеджера и узнать про наш танцевальный зал, хён…- протянул Чимин, с любопытством наблюдая за открывшейся картиной, слегка приподнимаясь на носочки. — Ты же спать хотел, Чимин-а, — ответил Юнги, а после, наконец, повернулся лицом, заставляя Чимина застыть с приоткрытым ртом. У старшего в руках был поднос. С едой. И наверное впервые за этот месяц у Чимина действительно проснулся аппетит, поэтому всё, что ему осталось, это постараться как можно скорее уйти из номера и начать тренировку. Премия уже через неделю, Чимин, ты не должен забывать об этом. — Я уже проснулся, — пискнул Пак, после чего пропустил Юнги к небольшому журнальному столику, на который тот поставил поднос, а сам попытался незамеченным сбежать из номера, но попытка провалилась с треском, когда его аккуратно схватили за запястье и слегка дёрнули назад, но даже этого малейшего усилия хватило, чтобы он потерял равновесие, почти полностью повисая на старшем. — Куда пошёл? Я не просто так тащил всё это на сороковой этаж, чтобы ты сбежал, даже не попробовав. — Но, хён, я действительно не голоден! — Чимин, чёрт возьми, пожалуйста, поешь со мной, — стараясь контролировать дрожащий голос, сорвался Юнги, сильнее сжимая хватку на руках младшего в попытке скрыть дрожь. Он был готов разрыдаться, как самая настоящая маленькая девочка, потому что в нём больше не помещались все эти чувства. Он был готов сделать что угодно. Он был готов умолять, угрожать, уговаривать, буквально что угодно, лишь бы хоть как-то заставить Чимина поесть. Возможно тогда то убивающее чувство вины и отчаяния хоть немного притупилось бы. Возможно, он бы снова смог спокойно спать ночами, не сходя с ума от одной мысли, что одним утром самый важный для него человек не проснётся. Он сделает всё, засунув подальше чувство собственного достоинства и гордость. Если понадобится, он будет в слезах умолять его, сидя на коленях. Лишь бы ему стало лучше. Лишь бы он снова улыбнулся ему так, как делал это раньше. Лишь бы снова осветил его потухшую и мёртвую вселенную. — Хён…- прошептал Чимин, совсем не понимая поведения своего старшего. Неужели он… да нет. Быть не может. Если даже Тэхён ничего не заметил, то Юнги точно не смог бы. Его хён был просто замечательным, но он действительно редко волновался о ком-то. Даже о самом себе. — Пожалуйста, маленький, пожалуйста… — продолжал истерично шептать Юнги куда-то в макушку так и застывшему в его объятиях Чимину, — Давай мы пообедаем и тогда пойдём, куда хочешь. Я знаю, где наш танцевальный зал и провожу тебя, хорошо? — уже даже не пытаясь скрывать своё дрожащий от непролитых слёз и эмоций голос, все говорил и говорил он, словно стоило ему замолчать, и Чимин раствориться, просто исчезнет из его рук и больше никогда не вернётся. — Конечно, хён, давай так и сделаем, — не в силах сопротивляться такому непривычно открытому и переживающему Юнги, сдался Чимин, обещая себе подумать об этом позже. Как только его руки перестанут касаться его тела, лишая не только силы воли, но и любой возможности мыслить. Младший поднимает голову, когда руки на его теле слегка ослабляют хватку, а откуда-то сверху слышится судорожный вздох. Поднимает голову и видит, как одинокая слеза скатывается по щеке его хёна из-под прикрытых глаз. На его лице буквально написана тревога вперемежку с малой долей облегчения. Способность мыслить связно так и не вернулась, поэтому, стараясь не думать о том, что он делает, Чимин просто поднимает ладонь и лёгким движением наконец-то тонких пальцев утирает мокрую дорожку, неспеша убирая руку. Обоих как током прошибает от осознания такой желанной, но столь невозможной близости. — Идём, — всё также шёпотом говорит Юнги, не спеша убирать руку со слишком тонкой талии младшего, и начинает идти спиной, стараясь не разрушить этот хрупкий момент такого нужного им обоим душевного спокойствия. Мин усаживается прямо на пол перед тем самым столиком, на котором сейчас красуется поднос с едой, не позволяя младшему занять место напротив и буквально силой усаживая его рядом с собой. Он должен контролировать процесс. Выбор блюд был небогатым, но очень практичным. Юнги действительно прочёл тысячи статей в интернете и даже в тайне ото всех мемберов проконсультировался со своим близким другом, который был по совместительству одним из лучших врачей Сеула. И пусть Джин Хёк не был психиатром или диетологом, но вот общие рекомендации по восстановлению организма дал. Никакой твёрдой пищи. Ничего острого или жирного. Воздержаться от сладкого. Лучше всего начать с легкой жидкой пищи небольшими порциями, потому что отвыкший организм может просто не справиться с нагрузкой. И именно поэтому сейчас перед Чимином была тарелка с супом, в котором он, как ни старался, не смог разглядеть ни одного кусочка мяса, кружка ещё горячего чая и несколько небольших кусочков хлеба. — Хён, но я никогда не любил супы, — тянет Чимин, с опасением поглядывая на Юнги из-за выбранной им еды. Младший уверен, что тот прекрасно знает все его пищевые привычки и такой странный набор продуктов действительно сбивал с толку. — Сначала съешь, а потом я отвечу на все вопросы, — откидываясь спиной на стоящий позади диван, Юнги внимательно следит за тем, как ложка оказывается сначала в тарелке с супом, а после и во рту Чимина, и только после того, как младший глотает, смешно хмурясь, он выдыхает, понимая, что всё это время сидел, затаив дыхание. Они сидят в звенящей тишине до тех пор, пока Чимин не выпивает последний глоток чая, отставляя кружку в сторону. И в этот момент Юнги кажется, словно маленький камушек из той огромной горы булыжников, упал с его плеч. — Хён, что происходит? К чему это всё? — неопределённо указывая рукой на уже пустой стол, спрашивает Чимин, не поворачиваясь к старшему лицом. Он просто сидит, неестественно сгорбившись и смотрит куда-то перед собой, а Юнги в этот момент просто мечтает залезть тому в голову и понять, что за мысли его преследуют. — Думаю, что ты должен объяснить мне это, Минни, — севшим от волнения голосом отвечает Мин, прожигая дыру в спине младшего, пока у него самого все конечности похолодели и неконтролируемо трясутся. Он так боялся этого разговора. Он так боится того, что сейчас может сказать младший. Он так боится, что тот уже прошёл ту критическую черту, после которой он не сможет ему помочь. Он так боится его потерять. — Я не понимаю, о чём.- начинает фразу Чимин, а после резко замолкает и подскакивает на ноги. Юнги хватает секунды, чтобы понять, что произошло. Он забегает в ванную комнату следом за Чимином, мысленно благодаря всех знакомых ему богов за то, что дверь осталась открыта, и находит младшего, склонившимся над унитазом в тот момент, когда остатки только съеденного им ужина выходят из его тела с поразительной скоростью. Мин действует чисто инстинктивно, опускаясь рядом с младшим на пол и успокаивающе поглаживая того по спине, покорно ожидая, пока рвотные позывы отпустят его. Он и сам не осознает, что что-то нашептывает ему прямо в ухо, пока сквозь пелену, окутавшую сознание, не прорывается истеричный всхлип. Ещё несколько десятков секунд уходит на то, чтобы понять, что этот всхлип вырвался из него, а по щекам, не желая останавливаться, маленькими ручейками текут обжигающие слёзы. Юнги уже давно не понимает, где его дрожь, а где Чимина, не понимает, чьи слёзы капают на его чёрную рубашку и чьи громкие вздохи разносятся по ванной. Они так и сидят на холодном полу ванной, цепляясь друг за друга, как за спасательный круг, единственный, что помогает держаться на плаву. Они так и остаются двумя разбитыми, сломленными, но такими важными друг для друга людьми, позволяя, наконец, выпустить все скопившиеся за эти годы эмоции наружу.  Они так и сидят до тех пор, пока горькие слёзы не заканчиваются у обоих, пока все чувства, что так долго были скрыты, не выходят наружу оглушающей, сносящей все на своём пути лавиной, даря за собой столь желанное облегчение. Они не проронили ни звука, застывая во времени и пространстве. Руки Юнги со спины младшего переместились на его рёбра, сцепляясь в крепкий замок и прижимая хрупкое тело к мощному торсу, в страхе, что стоит лишь немного ослабить хватку, и он исчезнет. Растворится, забрав с собой всё, что было у Мин Юнги. Исчезнет, разбивая его такую хрупкую вселенную. Старший пришёл в себя первым, поднимаясь на ноги и поднимая следом за собой Чимина. Он продолжал держать его одной рукой, второй подавая стакан воды, а после поднимая и  за руку утягивая обратно в комнату. Все адекватные мысли уже давно покинули его, поэтому сейчас, ведомый лишь одним иррациональным страхом и такими неожиданно навалившимися эмоциями, он позволил себе опуститься прямо на пол, так и не отпуская Чимина. Младший устроился между его широко разведённых ног, крепко прижимаемый к груди Мина. Он слушал рваное дыхание, больше похожее на всхлипы, всем телом чувствовал крупную дрожь Юнги, но самое важное и приятное было для него то, как крепко держали чужие руки. Так, словно он — самое ценное, что есть у Мина, так, словно он действительно является центром его вселенной, так, словно все происходящее взаправду. Руки Юнги, обхватывающие парня поперёк груди, то и дело при каждом слишком сильном нажатии натыкались на кости, а и без того маленький, всегда такой нежный и аккуратный Чимин сейчас казался не просто хрупким, хрустальным. Поэтому именно сейчас, в этот миг невиданного доселе для них двоих не только физического, но и душевного единения, Мин Юнги был впервые так сильно уверен в своём решении. Он понял, что готов пойти на что угодно, пожертвовать чем угодно, в том и числе и собственным душевным равновесием, лишь бы его нежный и любимый мальчик снова стал собой. Он так отчаянно желал вернуть в свою померкшую галактику солнце, что сейчас все барьеры, вся та тысяча причин, по которой он молча хранил в себе свои чувства, куда-то невидимым образом испарились. Юнги, как никто другой знал, насколько эмпатичным и добрым был Чимин ко всем окружающим его людям, в том числе и к своему ледяному хёну, поэтому теперь он наконец чётко знал, что ему нужно делать и говорить. Он выстроил себе путь, конечной точкой которого стал лучащийся счастьем Чимин, и он точно не отступит с этого пути. — Хёни-им, — сквозь едва успокоившееся дыхание, слабым полушёпотом позвал Пак, не уверенный в том, что он хочет сказать или сделать. Ему просто было так тепло и спокойно в эту секунду, что все другие мысли, когда — либо существовавшие в его голове просто испарились.  Он впервые в жизни был так умиротворён Впервые позволил себе поверить, что всё происходящее — не просто забота чудесного хёна о своём донсене, что сейчас Юнги держит его в своих руках как любимого мужчину, так, как это ощущает сам Чимин. — Давай, — начинает Юнги, но после прерывается на кашель, что был вызван первой, за всю его сознательную жизнь, истерикой, — Давай сейчас ты просто послушаешь меня не перебивая, малыш, а потом я отвечу на все твои вопросы, хорошо? — всё же заканчивает свой вопрос Мин, а после, скорее ощущая, чем видя слабый кивок, решает встать. В самом деле, Мин Юнги, не собираешься же ты признаваться в своей многолетней любви, смотря при этом в стену перед собой? Почувствовав шевеление за своей спиной, младший так и не смог подавить в себе протестующий всхлип ровно до того момента, пока  не почувствовал, как его ладошку крепко сжали и потянули вверх. — Давай, малыш, помоги мне поднять тебя. С горем пополам, когда они оба оказались в вертикальном положении, Юнги подвёл их обоих к большому зеркалу, что занимало всю дверь шкафа-купе, расположенного по периметру одной из стен их комнаты. Поставив младшего перед собой, Мин сделал глубокий вдох в попытке собраться с мыслями, а после нашёл в отражении глаза самого дорогого для него человек. Те глаза, что раньше светились, как огни рождественской ёлки, те глаза, что всегда могли подарить утешение и покой, те глаза, в которые он мечтал смотреть, просыпаясь по утрам. Те глаза, в которых сейчас не осталось и толики чувств, что они вмещали раньше. И тогда, плотину прорвало. — Минни, маленький, я не понимаю, что происходит. Мне так страшно. Так чертовски страшно, когда мой любимый человек буквально исчезает у меня на глазах. Я так скучаю по тебе, Чимин. Так скучаю по твоим глазам, в которых светится счастье. Так скучаю по твоему настоящему, искреннему смеху. Я так скучаю по нашим совместным походам в кафе, по нашим киновечерам. Я так скучаю по твоему присутствию в моей жизни. Я не могу смотреть, как единственный по-настоящему любимый мной человек убивает меня, — истерично тараторил старший, даже не пытаясь скрыть текущие по щекам слёзы, не прерывая зрительного контакта. Ему нечего стесняться. Он окончательно вверяет свою душу и сердце этому удивительному человеку, поэтому сейчас он готов быть открытым. Только перед ним.     — Посмотри сюда, любимый, — шёпотом проговаривает Юнги, а после поднимает свободную футболку Пака на животе. Там, вместо когда-то ярко очерченных мышц виднеется только впалый живот и торчащие, плотно обтянутые кожей рёбра. — Посмотри, Чиминни, от тебя же почти ничего не осталось. Я так боюсь, что в какой-то из дней просто не смогу больше услышать твой голос. Из моей жизни всегда уходят те, кого я люблю, но я не смогу прожить ни минуты в том мире, в котором не будет тебя, — тихо, буквально на грани слышимости проговорил Юнги в самое ухо Чимина, так и не отпуская футболки. Он видел, как внимательно Пак рассматривает своё отражение. Видел настоящий страх в его глазах, и всё, что ему оставалось, это молиться, чтобы Чимин действительно испугался за свою жизнь, а не из-за признания Юнги. — Нет, — тихо и скрипуче, не своим голосом, начал говорить Чимин спустя пару гнетущих минут молчания, — Ты не можешь любить меня. Нет. Точно нет, — истеричным шёпотом толи себе, толи Юнги говорил Чимин, убеждённый в своих словах как никогда, — Я слышал. я точно знаю. Ты любишь её, ты сам так сказал! Ты не можешь любит меня. Зачем ты мне лжешь? Мне было так тяжело все эти годы, но я же смирился. Я же почти научился с этим жить, Юнги! За что же ты так со мной? — все продолжал и продолжал младший, не обращая никакого внимания на растерянность Мина. — Стой. Подожди, Минни. Я не понимаю о ком ты, милый, потому что я действительно ни помню в своей жизни ни одного человека кроме тебя, которого я бы любил. — Но я точно слышал. Ты говорил ей по телефону, что любишь её больше жизни. Обещал приехать, как только появится время… — Но я не говорил ни с кем в последнее время, детка. — Нет, нет, несколько лет назад. Это было несколько лет назад, на репетиции, я пошёл за тобой во время перерыва в коридор, хотел признаться тебе, а ты говорил с ней по телефону и тогда я все понял, и мне было так жаль себя. но я был так счастлив за тебя. И я такой дурак, что вообще мог подумать, что у тебя никого нет, и мне так жаль, что я рассказал об этом, — все тараторил Чимин, сбиваясь и забывая делать вдохи, но сейчас, он как никогда ощутил, как сильно эта ситуация давила на него все эти годы и казалось, что если он хоть на секунду замолчит, его просто раздавит лавина собственных эмоций. — Боже, маленький мой, ты же все не так понял. Я клянусь, что у меня действительно никого и никогда даже в мыслях кроме тебя не было. — Но с кем ты тогда говорил? — громко шмыгнув носом и недоверчиво нахмурив брови, спросил Чимин, но лишь плотнее прижался к телу Юнги. — Моя племянница. Мин Ви Ен, помнишь? Я знакомил вас, когда мы ездили к моим родным на каникулы. — Малышка Ви Ен? — округляя свои всё ещё блестящие от слёз глаза, удивлённо вскрикнул Чимин, находя взгляд Юнги в отражении. — Да. Она хотела, чтобы я приехал на её день рождения, но у нас как раз был концерт, поэтому я пообещал приехать позже. — И ты действительно любишь меня? — все также удивлённо продолжал младший, не разрывая зрительного контакта. — Да, Минни, я люблю тебя больше, чем что-либо ещё во всем мире. — Больше музыки? —  шёпотом снова спросил младший. — Гораздо больше музыки, — в тон ему ответил Юнги, закрывая глаза и опуская голову, в попытке спрятать раскрасневшиеся щёки. Словно его организм наконец отошёл от шока, а мозг понял, что только что натворил его хозяин. — Я не смел и надеяться на взаимность, чёртов ты ледышка Мин Юнги! Дуратский хён! — снова дрожащим голосом выкрикнул Чимин, из-за чего старший, привыкший уже к тишине и лёгкому шёпоту, буквально вздрогнул, — Я столько лет думал, что у тебя уже есть любимый человек! Столько лет попросту страдал, пока ты тоже любил меня! Господи боже ж ты мой! — все продолжал кричать Чимин, и Юнги, вышедший наконец из ступора, поднял голову, с удивительно широко раскрытыми глазами, в ту же секунду ловя взгляд младшего, по лицу которого текли слёзы, а на губах играла яркая улыбка. Та самая, которую так сильно любил Мин. Та самая, которую он не видел уже почти несколько месяцев. Наконец, не видя больше не единой причины, чтобы сдерживать себя, Чимин резко разворачивается в руках старшего, в ту же секунду кидаясь ему на шею в буквально удушающих объятиях. Он, наконец, мог обнимать Юнги именно так, как всегда хотел. Мог касаться его столько, сколько душа пожелает. Мог делать всё то, о чём когда-то не смел даже мечтать. Их сердца бешено стучали, стараясь найти единый ритм, а абсолютно идиотские, но такие счастливые и необходимые улыбки украшали лица, что на несколько минут весь мир буквально замер, не смея тревожить такое нужное, выстраданное счастье. Юнги был счастлив. Абсолютно и бескомпромиссно, впервые в жизни так сильно. Казалось, что все происходящее просто один длинный сон, тот, из-за которого не хотелось просыпаться. Тот, в котором не бывает никаких проблем и все просто живут в ярко-розовом мире, улыбаясь друг другу без повода. Но суровая реальность ворвалась в их только созданный мир ровно в тот момент, когда блуждающие по спине младшего руки Мина достигли талии, а после, его ладони коснулись друг друга, смыкаясь вокруг болезненно хрупкого тела. Мгновенно нахмурившись, Юнги отодвинул от себя младшего, чтобы убедиться в том, что ему не показалось и мужская талия Чимина действительно уместилась в двух его ладонях. К сожалению, это оказалось правдой. Наблюдающий же за этими манипуляциями Пак впервые с начала этого разговора воспроизвёл в своей голове весь монолог Юнги, а не только ту часть, в которой ему признаются в любви. С сомнением оглядев руки Мина на его теле он, впервые за все эти месяцы, решил сделать то, о чём просил его хён. Снова обернувшись в чужих руках, он впервые по-настоящему взглянул на себя в зеркало. Приподнимая футболку, он действительно ужаснулся тому, что увидел. Тот Чимин, что смотрел на него из зеркала, был не худым. Он был тощим, был измождённым, был уставшим. Он выглядел так, словно действительно в любой момент может упасть и больше не встать никогда. Он вспомнил свою слабость. Вспомнил, что действительно трижды упал в обморок за последние две недели. Он, чёрт возьми, не смог съесть даже простой суп, в котором не было ничего, кроме овощей. — Они сказали, что я слишком толстый, — словно в бреду, начал говорить Чимин, концентрируя свой взгляд на лице Юнги, потому что смотреть на своё отражение, не испытывая отвращения, было выше его сил, — Сказали, что Арми ненавидят это. Они сказали, что из-за меня падают просмотры клипов и прослушивания наших песен, хён! Я так боялся, что подвожу вас. Так ненавидел себя за это. Я так сильно хотел стать лучше, чтобы соответствовать вам. Я не понимаю, Юнги-хён. Это не я. Я не хочу так. Мне так страшно, хён, — уже громко всхлипывал Чимин, даже не замечая, как начал плакать, — Я не хочу умирать, Юнги. Я так хотел прожить с тобой долгую-долгую жизнь, — судорожно шептал он, все крепче прижимаясь к своему парню, словно в надежде, что он сможет защитить его. Сможет уберечь ото всего. Сможет помочь. — Тише-тише, детка, — разворачивая парня к себе, успокаивающе говорил Юнги, утирая слёзы Чимина, — Никто не позволит тебе умереть. Мы с тобой проживём очень долгую жизнь, я обещаю. Купим для Холли братика или сестричку, прямо как ты и хотел, да? Купим маленький домик там, где ты захочешь, и на все праздники будем собирать всех ребят у себя, да? У нас будет самая прекрасная жизнь, Минни, я сделаю всё, что ты захочешь, но сначала мы тебя немного полечим. А потом откатаем тур, возьмём отпуск и уедем туда, куда ты захочешь, в любое место мира. — Только вдвоём? — всё ещё всхлипывая, но уже не плача, спросил Чимин, поднимая голову и смотря Юнги прямо в глаза, слегка закусив нижнюю губу. — Ты хочешь взять кого-то ещё? — Нет, хочу только вдвоём с тобой. — Значит поедем только вдвоём. Я сделаю всё, чтобы ты был счастлив, детка.