Долг

      Хрип вышел неслышным даже для собственных ушей, сухие потрескавшиеся губы лишь шевелились, делая вид, будто что-то говорят. На голос уже не хватало сил.       СССР устал наблюдать за мерно текущими по небосводу облаками, пока также медленно проходила жизнь, а его заканчивалась. Уже не чувствовалась боль, если совсем не двигаться. У Союза было достаточно времени, чтобы думать. Когда бы представился повод лучше? На пороге у смерти только и остается анализировать, представлять, сожалеть. Под грудью расходилось пламя, от него хотелось скрыться в думах. Душевная боль частично подавляла физическую       Если можно себе позволить мечтать, то СССР всегда мечтал об одном. Но в его ситуации, да и у всех воплощений, мечты были под несогласованным запретом. Он уяснил это давно, но почему-то не хотел отказываться от сокровенного. Пока душа верна искреннему желанию, то ты живешь. Союз не принимал, что умирает. Поэтому мучился долго.       Взгляд обессиленно упал, никаких облаков и неба, сухая истоптанная земля. Возвышенные мечты и суровая реальность.       На поддержание сознания стало уходить неподъемное количество сил, поэтому оно вскоре смазывало картинку перед глазами, оставляя лишь силуэты. Далее были пятна. Серые, коричневые, грязные пятна и пара черных ботинок, блеснувших от высокого в небе солнца.

***

      На том свете, если тот существовал, СССР сразу не очень понравилось. Болело всё, не пошевелиться. Может за его взгляды ему суждено даже после смерти мучиться, но что же это за пресловутый рай такой, где больно открыть глаза.       Вместо слепящих ангелов была ночная темнота. Точнее тень внутри ветхого, но крепко стоящего дома. СССР находился посреди пустой деревни, но доползти до неразрушенного дома не мог. Да и смысл в этом? Усложнить поиск его тела, чтобы доставить радостную новость. Причем в обе стороны. Хоть для братьев, делящих территории, хоть для нацистских предводителей.       Союз попытался вздохнуть, но вышел стон страданий, зашевелив внутри все очаги боли. Скрипнул под телом голый матрас, а деревянный пол разрезал слух одиночными шагами. Теперь ангелы выглядели вот так? СССР тупо рассматривал склонившееся к нему лицо. Анализ быстрый, ведь из всего анатомически составляющего лица были доступны лишь глаза. Остальная часть вместе с головой была забинтована в несколько слоев, даже разрушив привычную форму черепа. Такой запас могли выдать целой роте на несколько месяцев, но никак не одному человеку. По их чистоте заметно, что те новые, сменяемые хотя бы один раз точно. Ничего уже так не волновало, как эти бинты.       Человек рывком скинул ткань, служившую одеялом. Хоть погода в сравнении стояла теплая, вечерами холод мог пробирать подобно осенью.       Только сейчас Союз смог опустить глаза на то, что стягивало его грудную клетку, руку и бедро. Чистые бинты, профессионально затянутые на главных полученных ранениях. Голова не до конца могла размышлять. Каждую секунду Союз чувствовал, что потеряет сознание снова. Так и могло случиться, если бы не прижатое ко рту горлышко фляжки, вливающее постепенно, но очень настойчиво, ледяную воду. Часть стекала с уголков рта, по подбородку, бодрость случайно пробирала от коснувшихся кожи холодных капель. СССР смог поднять руку, чтобы продолжить самостоятельно опустошать флягу. Стоило воде кончиться, как ему протянули еще стакан, где на дне опустились корни растений, а жидкость цветом мутная и вовсе не похожа на собранную из источника. Не обратив внимание, Союз приподнял голову, отпивая и данного отвара. Только после жгуче-горького глотка зашелся кашлем, каждый раз умирая от боли.       — Что за отрава? Из какой лужи ты это набрал? — очнувшись до степени, когда прорезался голос, СССР выбрал поинтересоваться именно этим.       «Собеседник» промолчал. Выливать муть никто не собирался, значит вариант у него все еще один — напоить этим Союза. Тот хотел было повторить, но стакан опустился на пол, а руки сидящего сложились в несколько известных СССР символов. Немой язык.       «Это для быстрого заживления. Пей.»       — Ты… не говоришь?       Вместо ответа СССР пихнули болотный отвар, без слов указывая, что больше он ничего не узнает, пока вся дребедень из лекарства не окажется внутри него. Врачам обычно не перечат, поэтому очень скоро за быстрыми глотками только на дне стакана остались нерастворимые части.       — Это есть не буду.       От человека напротив поступило новое предложение, выглядящее как подарок на день рождения. Крупный кубик сахара, твердый и ровный со всех сторон. Сокровище, соразмерное дорогим папиросам. Может СССР не ошибся, обозвав это место раем, а странного присутствующего ангелом. Никто же не знал, как выглядит другой мир.       — Я не могу это принять.       У человека напротив тяжело было прочитать эмоции, но своей паузой он, кажется, выразил удивление. По глазам Союз не мог прочесть ничего. Те блестели сталью, отражая стойкость и хладнокровие. Сколько СССР повидал солдат, мог судить, что этот точно держал на счету десяток жизней, забранных лично. Он был подобно полицейскому, такому безжалостному, но сравнение гнусное, а у этого взгляд благородный и верный. Такой человек не мог быть злым подлецом.       — Из какой ты армии?       Союза больно интересовал мотив, чего ему ждать дальше. Очутиться в плену не лучшая перспектива, а может следовало ждать своих, вскоре прослыть слабейшим братом советских республик. Хороших выходов из данной ситуации ноль. Но человек не отвечал жестами, почти открывая для СССР третий путь.       — Хотя бы на какой стороне? Чего ты добиваешься?       «Я хочу, чтобы ты остался жив»       Без раздумий, вот так. Значит честно. Пускай это не столь отвечало на вопросы СССР о чужих стремлениях до данной ситуации. Много, кто желал Союзу смерти, но еще никто не желал жизни.       — Ты… буквально вытащил меня с того света. Я буду должен тебе жизнью.       «Ты мне ничего не должен»       Союз нахмурился, не альтруист же перед ним. Руки у него уверенные, в таких не посмеет дрогнуть винтовка, вряд ли он лишь травы месил и бинты накладывал. СССР еле приподнялся, осматривая перевязку. Искусно и бережно. Личность спасшего интересовала все больше, почти пугая масштабом того, как ему следовало отплатить.       Стоило зайти мыслям о цене, человек поднес бульон с парой срезов от картошки и мелкой морковкой. Таким кормился СССР месяца четыре назад, когда военный лагерь еще шиковал продовольствием. Сейчас сыскать даже очистки представлялось сложным.       — Ох ты ж, матушка. Чем я провинился? — СССР обратился шепотом к стене, но та не ответила. — Я не смею притронуться к еде. Подобным должны питаться достойные солдаты.       «Ты достойный солдат»       — Ты видел меня на обрыве у смерти и смеешь говорить это, я не смогу выразить всю степень благодарности за твои слова. Раздели этот пир со мной. Для меня будет честью.       Человек помедлил с ответом, притрагиваясь к бинтам, предположительно на уровне губ.       «Для меня тоже. Но я съем то, что останется потом, не на глазах»       — Твое право, — кивнул СССР. Он все еще не смел спросить о причине подобного образа, он не вмешивался в личное.       Впервые ложка была столь тяжелой, как увесистая гиря, пальцы дрожали в хватке. Союз ощущал, как они немели. Чужая теплая рука легла поверх, останавливая бульон проливаться по капле с каждой секундой. Никаких жалеющих предложений не последовало, чему Союз вновь оказался благодарен, его понимали, оказывая лишь необходимые действия, но не принимая за беспомощного.       Уверенные руки Союз поспешно отнес к натруженным и мозолистым. Изящные и мягкие, напоминающие чем-то поднимающееся тепло от горящей свечи. Можно спутать, будто перед ним либо женщина, либо…       СССР жадно проглотил первую ложку. Вторую и дальнейшие ему не дали спешно вливать в себя, придерживаясь некоторой паузы. Для Союза было неизвестно, сколько он пробыл без крошки во рту. Воплощение без еды продержится дольше обычного человека, но хорошо себя чувствовать не будет. Организм один на всех.       — Как тебя зовут? — оставив добрую половину, СССР принялся за затянутое знакомство.       «Настоящее под секретом, зови меня Нолан»       — Так ты немец, — проговорил себе под нос Союз, не заметив дрогнувшие чужие плечи. — И хорошо понимаешь русский.       «Учил в детстве. Друг был русский»       — Где сейчас он? — для поддержания разговора уточнил Союз, но вызвал долгое молчание со стороны. Он, конечно, мог предположить, что парень в идеальном возрасте, когда отбирали пушечное мясо, но понадеялся на лучшее. — Я не подумал…       «Мы давно перестали общаться, но я хотел бы с ним поговорить»       — Ох. Может я помогу с ним связаться? Если он еще жив, то я сделаю все, чтобы вы встретились. Может я даже знаю его… Как его имя?       Человек перед ним пару раз моргнул, не отвечая на достойный порыв. Неужели даже в такой мелочи он сомневался, что Союз сможет что-то сделать? Неприятно, но не уговаривать же.       — Тогда расскажи мне о последних днях. Много ли ушло на меня времени?       «Тащить тебя до этого места было небезопасно, поэтому первую помощь я оказывал там. Когда кровь остановилась, я перенес тебя сюда, осмотрел и наложил бинты. Три дня. Сейчас мне нужно снова ими заняться»       — Три дня… — повторил СССР. Около него носились три дня, вытаскивая с того света. — Подожди. Снова? Ты же не собираешься их менять? Они в хорошем состоянии. Тратить запас просто немыслимо. Этим можно было забинтовать людей двадцать в госпитале.       Немец остановился, не дойдя до другого угла. Он задумался, и СССР посчитал, что пробудил голос разума, отговорив от затеи. Но руки выдали совсем не ожидаемое.       «Мне выбирать, кому я отдам эти бинты. Я могу спасти и сотню, но предпочту отдать все тебе»       Из противоположной стороны от матраса донесся звук копошения. Союз лишь вблизи смог разглядеть, что ему несли чистый моток, ножницы и лоскут ткани. Он не располагал этими вещами, поэтому не спорил дальше с немцем, поразившего до глубины души равнодушием и преданностью.       «Если долго не менять, они присохнут к ране. Может начаться заражение, придется отдирать и усугубить все»       — Нолан, ты учился на военного врача? — поинтересовался СССР, подглядывая, как его руку разматывают. Отрицательный кивок. — Тогда откуда навыки? Только в знатных семьях Германии вводили уроки медицины.       Ему вновь не ответили, будучи занятым тем, чтобы аккуратно избавиться от бинтов под ребрами. Невероятно, как тот стал интересен Союзу, подобно новой карте, по маршруту которой хотелось обогнуть континенты. И одновременно с этим тошно. Последний раз так тянуло к человеку в очень давно минувшие годы. И тогда стало ясно, что все желания останутся навсегда глупой верой под тяжестью политического долга.       Заплутав в мыслях, СССР вернулся к происходящему с выраженным шипением на прикосновения ткани к руке. Наверняка на нее вылили лекарство, растирая по только заживающей ране.       — Удивительно как я не очнулся от такого. Выдирать зуб более приятная процедура, — после слов Союза растирать стали гораздо осторожнее. — Да ну. Как с кисейной барышней-то не обращайся. Немного восстановлюсь и будешь под защитой, равной батальону. Никому не позволю тронуть.       Нолан дернулся, прищурив глаза. Похоже, что это его повеселило, нежели чем заставило восторгаться. Не совсем нужный эффект, но тоже считался положительным.       — Главное потерпи меня еще такого никчемного.       «И как ты собрался оправдать вечное нахождение рядом с собой вражеского солдата?»       — Скажу, что женился, — глухо рассмеялся СССР, чтобы не вызвать проблем с открытой раной. — Не обессудь, я пошутил.       Движения Нолана остановились, а затем не с прежней заботой грубо прошлись по наибольшему месту, вызвав у Союза болезненный стон. Решил, что все же звучало оскорбительно. Да и самому неприятно так говорить, когда другому сердце отдано.       — Что-нибудь придумаю… Я держу свое слово, — помолчав, СССР дополнил для честности. — Одно не сдержал. Пока лежал там, одной рукой съедаемый стервятниками, думал лишь о нем.       Последняя перевязка на бедре затянулась, Нолан прислушался к словам, ожидая подробностей. Но, кажется, то было очень личным.       «Все к лучшему»       СССР промолчал, после горько усмехнувшись.       — Почему, когда это говоришь ты, то я этому верю.       «Поспи. Тебе следует отдыхать»       — Который час? — керосиновая лампа на полу хорошо освещала эти потемки. Из дыры, бывшего окна, видно, что за окном ночь.       «Где-то четыре утра»       — Хо-хо, скоро рассвет, некогда уже спать.       «Тогда чем ты собрался заняться?»       СССР уже был готов перечислить основные пункты отличного утра. Размяться, прыгнуть в речку, развести костер, поймать дичь, поразить кулинарными талантами. Но что-то с первого пункта уже возникли проблемы. Своему положению не позавидуешь.       — Поговоришь со мной? — уж лучше читать немой язык, чем просто сидеть по разные стороны и ждать. Союз вообще не любил ждать.       «О чем?»       Это было принято за согласие, но вот темы следовало подбирать аккуратнее. Ничего лишнего Нолан не скажет, а в худшем случае устанет терпеть и оставит СССР здесь чахнуть от безделья.       — Куда ты пойдешь после? Тебя где-то ждут?       «Туда, где меня ждут, я не вернусь. Я уйду далеко, куда смогу дойти. Если меня где-то примут, я доживу последние дни там»       Чужие перспективы Союза не очень удовлетворили, он-то хотел звать парня с собой, признать героем, чтобы избежать вопросов к немецкой родословной. Война кончится, уже кончалась, дожить бы только. А потом отдаст братьям всю злосчастную политику, сбежит также. Но не один. Если Нолану некуда идти, почему бы не пойти с Союзом?       — Сколько тебе лет?       Без лица сложно определить, хотя по остальным признакам вырисовывался молодой человек около двадцати восьми, фактически старше СССР. Его отточенные движения, походка, не похож на юнца, да и выносливость в том, чтобы перетащить тело. Союз видел, что он ниже, гораздо тоньше, а под бессимвольной формой можно проследить фигуру, лишенную отличительных физических признаков силы. Может он был из аристократии?       «Двадцать»       Ребенок! Пронеслось в голове у Союза. Тогда весь образ потерпел изменения, и вместо сдержанного мужского стана показались юношеские черты. Перед ним мальчишка почти того же возраста. Только СССР физически двадцать, а пережил он почти полвека. А этот четверть прожитых лет провел посреди войны, желая теперь сбежать куда-нибудь. Сможет ли он после всего адаптироваться?       — Ты вообще… о чем хотел? Ну, если бы не это все. Было время уже поступать. Может в университет тебе какой податься, а не бродить по свету?       «Я писать картины хотел. В академию искусств. Уже нельзя, поздно»       — Поздно? Да ну-у, я рисовать попробовал настолько поздно, что сразу безнадежно, — СССР тихо усмехнулся, показывая рукой жест что-то дать. — Подай мой китель. А тогда раньше еще был один человек, который рисовал… Ох, как же он рисовал. Прошу прощения, писал. Такие картины я видел лишь однажды и только у него.       «Он стал художником?»       Нолан передал сложенный китель, наблюдая у СССР сменившуюся гамму эмоций. От восхищения до напряжения. Брови склонились к переносице, хмурость стерла все секундные радости.       — Нет, — односложно ответил Союз, вынимая из внутреннего кармана втрое сложенный жухлый лист, потрепанный всеми природными бедствиями, но все же линии ручки не стерлись со временем. — Вот. Это я опозорил само действо рисования и попытался по памяти набросать. Это тот человек, кстати.       Нолан долго всматривался в любительский портрет, убитый отсутствием анатомии. Но очень старательно были переданы главные черты, видно что-то по много раз стирали, добиваясь наилучшей попытки. Узнаваемо, но не сразу.       — Мда-а, наверное, совсем не похож, — Союз издал нервный смешок, призадумываясь, объяснять ли. — Это Рейх, восточный брат. Если бы кто-то увидел этот портрет, меня бы обвинили в самом жестоком оскорблении немецкой семьи. Но у меня другого нет.       Проходила минута, но Нолан не шевелился, дыша над старым листом. Союз подумал, что сейчас он избавит мир от такого ужаса, но немец вернул обратно, пытаясь что-то сказать руками, но каждый раз меняя начало, как не мог подобрать слова.       «Говорят, что восточный брат Германии красив. Но разве это весомая причина, чтобы рисовать его?»       — Все, кто хотел отобразить его внешнее благородство, уже написали множество портретов. Да и зачем тогда уточнять, какой это из братьев? Они же близнецы. Но я запечатлел не его внешность, а человека. Я остался ему должен.       «Чем же?»       — Не уверен, что точно знаю чем. Но я должен был прийти, когда ему грозила казнь за нашу переписку. Обвинение в измене родине, передача информации врагу. Хоть все и обошлось… но из-за меня его могли убить.       «Может твое появление сделало бы хуже»       СССР удивленно поднял взгляд от рук на забинтованное лицо. Нолан был столь уверен, что Союз даже задумался о том, о чем никогда бы себе не позволил. Оправдать себя.       — А без моего присутствия это походило, будто я сбросил на него всю вину и ответственность. Предал.       «Он остался жив. Ты защитил его. Будь ты там, это могло послужить доказательством сговора»       Нолан поспешно сжал одну руку СССР, пытаясь добавить убедительности своим доводам. И СССР почему-то снова очень хотелось ему верить. Такой версии раньше не существовало. Теперь она казалась единственной верной.       — Если судить так, то… теперь мне и сожалеть не о чем, если умирать, — посмеялся Союз, невольно сжимая в ответ миниатюрную кисть. — Хотя, разбежался. Теперь нужно о тебе позаботиться. Чтобы не шатался где попало. Может, как тихо будет, займем домик лесника? Я за зайцами, а ты свои травы вари. Холсты привезу… хоть весь день пиши пейзажи. Собаку заведем.       «Лабрадора»       СССР заметил, когда руку потянули обратно, чтобы мочь говорить. Так, получается, Нолан согласен? Нельзя было сдержать улыбку, поэтому Союз от смущения за свою радость отвернулся.       — Я попробую поспать. А то ни сам, ни тебе не даю.       До слуха дошло как скрипнул матрас, когда на один человеческий вес стало меньше. СССР проследил, как Нолан занял деревянную скамью, опустив голову на жесткий стол. Хотелось позвать, не мучить себя этими условиями, но, с другой стороны, немец не разнеженная девица. А все равно хотелось уложить на перину.       После разговора заснуть вышло гораздо легче, душу не тяготили мысли, совсем не тошно. Даже сны не мучили. СССР не знал, что безопасность могла быть столь приятной. Тем более рядом с кем-то. Союз всегда жертвовал себя во спасение других, ему нужно обеспечивать сохранность каждой жизни, кроме своей. Но кто-то по своей воле взял ответственность за его собственную. И это так похоже на слабость. Но хотелось позволять защищать себя, чтобы проникнуться всей степенью преданности, отплатить намного больше.       В отличие от лежащего пластом Союза, Нолан не присаживался за целый день. Он часто куда-то выходил, приносил по мелочи найденную утварь, доски, грел на улице воду. Почти вся его деятельность происходила за пределами дома, будто он мог помешать умирающему от скуки СССР. И возвращался то с лекарством, то проверить раны, то кормить. В госпитале тебя не так заботливо будут лечить, как делал Нолан в условиях пустых разрушенных домов, за которыми тянулось незасеенное малое поле, а далее лес. Редкий, но широко охвативший местность. СССР оттуда и бежал, а тонкие стволы не приняли на себя пули. За ним не погнались, впереди в этой местности могла быть разбита вражеская база.       — Откуда твои припасы?       СССР чуть отвлек от вечерней перевязки, интересуясь за материальное. Рано или поздно все закончится, они не могут оставаться здесь дольше нужного времени, чтобы Союз встал.       «Одолжил у немецкого отряда»       — На сколько нам еще хватит? — СССР планировал вычесть из этих дней еще два, чтобы добраться до лагеря, и не растягивать выздоровление.       «Не волнуйся об этом. Я достану все, что нужно»       — Достанешь… — СССР горько хмыкнул, чужой энтузиазм его не устраивал. — Обещай, что не станешь рисковать жизнью в одиночку. Я скоро, уже совсем скоро буду в порядке. И пойдем. Сейчас не уходи никуда. Обещай.       «Обещаю»       — И я обещаю. С тобой ничего не случится. Я сделаю для этого все. Только останься со мной.       «Хорошо. Я останусь»       СССР сглотнул, потянув правую руку Нолана к губам. Не по-товарищески расцеловал костяшки пальцев, к чему не вызвал отвращение, Нолан дождался окончание жеста, вернувшись затягивать бинт.       На этот раз Союз не стал просить о разговоре перед сном. Говорить нечего, только самое неправильное вертелось на языке. Но и заснуть не выходило. Рана жгла и вызывала жар. Похоже организм наконец начал восстановление тканей, не самый терпимый момент. Не перевернуться, не отключиться, СССР только и оставалось вертеть головой, бить по матрасу здоровой рукой. Никакого отдыха.       На его копошения отреагировали как и в первый раз, Нолан положил смоченный в холодной воде лоскут ткани на лоб, затем бережно провел по щеке. Союз подумал, что уже спит. Гораздо лучше. С такой сиделкой и болеть почаще хотелось. Учитывая, что СССР ненавидел болеть. Постепенно боль смогла отойти на второй план, уступив место сну, в котором казалось, что кто-то его продолжает убаюкивающе гладить.       Утром СССР уже мог находиться полусидя, меняя угол горизонта для себя. Нолан привычно ходил с повседневной рутиной, пока за ним заинтересованно наблюдали. От этой слежки, кажется, он и сбежал, занимаясь другими вещами на улице. Союзу осталось довольствоваться «окном», не меняющейся картинкой леса. Пучки травы еще не могли колыхаться на ветру, деревья не обросли листвой, чтобы быть раскидистым лесом. Плыли облака, застилая серое небо. Только возвышающийся над деревьями дым качался.       — Дым?       С каждой пройденной секундой СССР все отчетливее узнавал дым от костра, а не лесного пожара. И с той стороны, откуда тот исходил, не могли прийти его люди. А значит к деревне приближалось подкрепление. Подкрепление с теми солдатами, которые видели, что ранили Союза. Тридцать? Пятьдесят? На проверку местности могли отправить около двадцати, но сколько же следуют в подмогу? Раз есть костер, значит в ближайшие полчаса выдвинутся.       — Нолан, — СССР негромко окрикнул его с улицы, встретив не самым добрым взглядом. — Нужно уходить.       «Подождем до завтра и посмотрим, как будешь себя чувствовать»       — Мы-то подождем. А они не подождут, — Союз указал пальцем в дыру на столб дыма.       Нолану тоже не потребовалось много времени, чтобы понять, кто пришел с той стороны. Он принялся собирать разложенные припасы, на что ушло несколько минут. Союз заметил, как тот проверил ремень с чехлом под нож, а затем пересчитал количество пуль. Точно не просто медбрат. Последним на проверку остался СССР, который попробовал встать на ноги. Пронзительная боль одолела с невероятной силой, только начавшую заживать рану так беспокоить было кощунством. Нолан заставил его опуститься обратно.       — Со мной мы просто не доберемся достаточно далеко. Это бесполезное геройство, — честно признал СССР, что при всех усилиях побег будет обречен для него. — Я нарисую тебе карту. Пойдешь к лагерю.       «Я не уйду»       — Я не пройду и километра, как рана разойдется, второй раз я не переживу. Либо ты спасаешься, либо подохнем оба.       «Значит подохнем оба»       — Ты… — СССР хотел накричать за такую глупость от хорошего человека. — Они могут взять меня в плен. Ты не представляешь для них ценности, просто убьют и оставят. Я хочу, чтобы ты жил, чтобы мы жили. И сейчас других вариантов нет.       В серых ледяных глазах СССР хотел увидеть смирение, прощание, но волю к жизни. А столкнулся с неизменной стойкостью, чувствуя, как внутри от нее холодеет.       «Есть. Пообещай, что не сделаешь глупостей»       — Я?! Ты что удумал? Не смей! Я тебе повторяю, не смей, — СССР схватил за предплечье, немного мешая говорить.       «Все будет в порядке»       — В порядке? Их не меньше десяти вблизи, а через метров двадцать могут подтянуться еще сорок!       «Успокойся»       — Не заговаривай зубы своим «в порядке». Убиться решил? Ради чего?       «СССР, поверь мне»       — …       «Все будет хорошо. Я вернусь, обещаю»       — …       Союз долго всматривался в уверенный блеск зрачков. И так не хотел ему верить, но не мог.       — Покажи себя, — сжав запястье, СССР под дулом не отпустил бы, пока не получил свое. — Раз я должен довериться, что ты вернешься живым, то дай мне увидеть тебя.       Нолан прикрыл глаза, растягивая эту нить напряжения между ними. Союз уважал тайну, так тщательно скрываемую под слоем бинтов. Но знал, что неважно, что он там увидит, это не изменит его мнения. Не сделает Нолана в его глазах хуже. И, дождавшись слабого кивка, отпустил руку.       На то, чтобы размотать этот кокон, уходит много времени. Союзу тошно от нетерпения, желания запомнить каждую черту. Он сам наймет живописца, чтобы тот в точности воссоздал этого человека. Показываются волосы, черная смола, сияющие и густые. Те были плотно прижаты долгое время, поэтому небрежно распадаются по голове. СССР не может разглядеть ярких шрамов, ожогов, пугающих отметин, которые скрывают. Страшнее всего этого оказывается чистое без изъянов лицо. Как и в памяти, красиво. У Союза кружится голова. Если бы он стоял, то непременно бы упал. В живом обличие Рейх был наихудшей карой за все грехи.       — Оставайся здесь и не вмешивайся, — как сталь разрезал тишину его голос.       Внутри опустело, но в голове все еще стоял гул. Принять сложно, но еще сложнее понять, чем это было. Ложь, сплошная ложь. Терзающая смесь из заботы и издевательства. Сколько сказано, а сколько сделано, все — в пустоту. Он приведет этих людей сюда, как же иначе, посмеется над ним, над обещанными сказками, оборвет и малую надежду когда-то им сбыться. И мечта, такая далекая мечта, никогда СССР не был так близко к ее исполнению. Ощутить себя около яркого солнца и сгореть от его безжалостности.       Шаги неподалеку будто топтались по сердцу. Союз хотел бы умереть здесь и сейчас. Это не стыдно — умирать от того, что больно. Стыдно от страха, от беспомощности, от трусости. Но от безнадежности — нет.       — Я дал приказ не приближаться к этой деревне, — объявил Рейх. Живой. И один. Как и обещал.       Ему не отозвались, пребывая в растерянности и шоке, от которых сложно произнести хоть слово. Рейх кивнул тогда сам себе. Для него словно ничего не изменилось, а день шел своей чередой, уступая вечеру. Они больше не обмолвились ни словом. В душе у СССР все так перевернулось, что перемешалось желание застрелить себя или его, но проще оказалось уснуть. Истязать себя мыслями невыносимо. Может утром окажется, что это был долгий сон, а рядом, кто угодно, но только не Рейх.       Дышать становилось легче, физический отдых послужил хорошей возможностью ранам затянуться, а уже с высоким солнцем СССР мог сесть и подняться. С небольшим кряхтением. Произошедшее не оказалось сном, Рейх приближался с флягой воды. Союз знал, прекрасно знал, что там вода, но мозг твердил «яд».       — Зачем? — Союз вдохнул, прежде чем поднять взгляд. — Зачем ты это делаешь?       — Я не понимаю твой вопрос.       — Что тебе непонятно?! — Союз стерпел боль от резкого рывка с места. — Это я не понимаю, что у тебя в голове творится! Чего ты хочешь, я просто не понимаю.       В пару шагов они достигли стены, оставаясь заложниками диалога, который следовало закончить.       — Это долг, — проговорил Рейх, роняя флягу от того, что его руки прижали к стене. — Долг за то, что спас меня. Я возвращаю.       — Когда? Когда?! — СССР вдыхает полной грудью, почти болезненно, чтобы не сойти с ума.       — На суде. Ты не пришел. Меня оправдали, посчитав обвинения провокацией, — Рейх видел, как не угасала ярость, и не мог понять, где ее источник. — Мы квиты.       — Долг…? — прошипел СССР, хватка усилилась. — Это для тебя значит «вернуть долг»?       Не успел Рейх кивнуть, как запястья заныли еще сильнее, больше не получится вымолвить ни слова, не сорвавшись на крик.       — Два, — поспешно выпалил Союз почти в самые губы. — Два раза ты спас меня. Тогда, от смерти. И вчера.       У немца распахнулись глаза, не понимая, что это значит. СССР просто с ума сойдет от этого факта, злость и боль заполняли все сознание, как разлитые на белый лист чернила. Хотелось и смеяться, и плакать, но не жалеть себя. Всего лишь возвращение долга. Почему весь мир крутился на этом. Должен стране, семье, кому угодно, но не себе. Союзу показалось, что хрустнуло его сердце, но звук был над самым ухом, а за ним и отчаянный вскрик, заставивший отшатнуться в несколько шагов назад.       Рейх держался за кисть руки, тяжело дыша. Ее сломанный вид воткнул несколько ножей в осознание произошедшего. Это был не перелом, не травма в аффекте. Он мог сказать, мог крикнуть раньше, но так сильно верил «С тобой ничего не случится, если останешься со мной». И оно случилось, когда Рейх оставался до последнего. Из-под этой руки выходили его картины, ею он говорил на немом языке, ей касался и сжимал чужую ладонь.       Союз сделал шаг, отпугнув Рейха убегать раненой ланью, не хватая ничего из того, что он носил сюда. Со всем желанием СССР просто не мог спешить за ним, да и так будет хуже. Лучше после сделанного хотя бы самому успокоиться, а затем извиняться.       От своих слов СССР не отказывался, и теперь точно исполнит. Неважно, что Рейх считает это долгом. Союз непременно отдаст свой, добьется всех оправданий для восточной части, и обеспечит спокойную жизнь. Даже без него, Союза, Рейх будет жить.       Подходя к выходу, СССР хочет окрикнуть его, объяснить хотя бы так, вернуть. Но не успевает, слыша первым шум разового обстрела. Короткий, но доходчивый.       Два лагеря, что знали его местонахождение, по разные стороны. И если одна сторона отступила, то вторая… непременно ждала в засаде.       В горле застывает крик, режущий изнутри как стекло глотку, а глаза щиплет и жжет, но слезы никак не могут пойти. Где-то впереди слышны такие радостные крики «Товарищ!».       Все же, на этот раз, Рейх ничего не обещал.