Жрец единых муз

Осенний ветер разбавлял тишину в загородном поместье Александра. От этой замораживающей тоски хотелось разорвать на себе кожу как одежду, чтоб добраться до сердца, вырвать его, пока мысли и страх не успели отговорить тебя, и подарить едва бьющийся кусок своец плоти тому, кто уже очень давно и надолго плотно засел у тебя в мыслях. Пушкин не мог простить себе последнюю встречу и тот нелепый разговор с объектом своего обожания. Он был так близко, стоял в полуметре и лукаво улыбался. От его чапана отсвечивало солнце, играя на прекрасных орнаментах из золотых нитей. Но что чапан, когда небольшая почти седая, вперемешку с темными волосами борода так приято щекотнула ухо, когда тот помог поднять упавшее перо с пола. Наступал вечер. Тоска осени ощущалась не так сильно, чем днемч но все же вечно от нее убегать ты не будешь. Хотя Александр всеми силами пытался избежать этого одиночества, стараясь как можно чаще приглашать своих коллег на поэтические вечера. Но двигало ли Пушкиным только желание убежать от одиночества или все такие, сидящая где-то глубоко, надежда. Надежда, которую было страшно доверить кому-то, которую было страшно открыть даже самому себе, но продолжать надеяться. Надеяться, что тебе все таки выпадет шанс снова зарыться носом в эту бороду, распутать белую чалму с головы и провести руками по волосам... Этот вечер обещал быть особенным, потому что заморский гость снова пообещал прибыть в поместье с новой газелью. И сердце кровью обливалось, когда Пушкин наконец смог отпустить тревогу, но на ее смену пришло более щемящее, томительное ожидание. Русского классика даже не волновало, кто придет на вечер, если не будет Его – не будет никого. Но вот он, пообещал, он сейчас в пути и вот-вот переступит порог его гостиной, вдохнет русский дух и опомнится, скажет, что тоже его любит и очень давно убегал от этого чувства, потому что религиозные ограничения эти чувства строго наказывали. Что он готов рискнуть всем лишь бы быть с ним, с маленьким, но кудрявым и веселым Пушкиным, Его Пушкиным... Двери проскрипели не один десяток раз, в комнате был Михаил Лермонтов, развалившись на диване он достал свои потрепанные записи и ждал остальных, чтоб наконец их зачитать. Зашел и Гоголь. Пишел просто послушать поэзию, будучи сотрудничая с пушкинымя но только основываясь на идеях в прозе. Эх, осень. Только в это время ощущается ничтожность духовности. Даже будь ты великим поэтом, у которого целый мир как крылья, перьями из которых ты этот мир рисуешь словами, закручивая в незамвсловатые рифмы. Мысли о нем... Каждый стук сердца для него... Каждая строка, вдох... Целый мир, только бы он пришел, иначе эта осень станет для пушкина последней. Жизнь для него... Казалось, когда сердце начало разрываться и крик, не имея возможности более сидеть в легких, вырывается наружу, дверь открывается в последний раз и на пороге наконец появляется он. И ты понимаешь, что весь воздух, будто от удара выбивает из легких и ты забываешь как дышать, как слышать, как битьсч сердцу. Все что ты обещал ему, вдруг стало ничем, потому что ты потерял контроль над собой, умея только видеть. Созерцать. Созерцать на незнакомую ранее культуру в лице Его. Навои вошел в комнату извинившись за опоздание. Отряхивая влажный чапан от измороси на улице, он лучезарно улыбнулся всем сидящим в гостиной, поправил чалму, один конец которой небрежно упал ему на плечо. Все что смог выдавить из себя Александ это неловкая улыбка и предлржение снять намокший чапан. Он бы снял с его с Алишера сам, он бы снял больше, но такое поведение казалось бы слишком непонятым обществу, и рискует навсегда лишить Пушкина его общества. Это самое страшное, к чему был бы готов Пушкин. Был бы готов, если бы Навои не стоял прямо перед ним в немом вопросе. Алишеру было странно и дико чрезмерное внимание хозяина поместья и он задал вопрос: — Я же извинился за опоздание, или в чем-то помощь нужна? – но эти слова благополучно остались неуслышанными. Нужно срочно отвернуться, отвернуться и успокоить бешенно колотящееся сердце, которое выдает волнение и в какой-то мере возбуждение. – Точно, помощь,– вовремя сообразил кудрявый. Он не мог больше терпеть, в голове будто что-то щелкнуло, окатив холодной водой с ног до головы и каким-то шестым чувством Влександр был уверен, если он не скажет это сегодня, он никогда больше не сможет смотреть в глаза предмету своего обожания. Обожания до боли в груди, обожания, которое перерастало в фанатизм, в желание обладать этим человеком и никогда не ввпускать его из кровати. Но опустившись на землюч по прежнему увереный в своей цели и чувствах, Пушкин, уверенно кивнув больше в подтверждение своим мыслям, чем ответом на вопрос Алишера. Сославшись на то, что зарисовка поэмы осталась у него в спальне, но Саша еще не уверен в том, стоит ли ее читать на публике, он предложил Алишеру пойти в его комнату и послушать. – Не знаю почему, но я хочу доверить первое чтение тебе, как... читателя другой культуры? – доверить не только первое чтение, а все эмоции и чувствач которые они могли ощутить вместе. И даже их первй раз. Более-менее адекватная легенда была создана, и пускай, что то, как он это произнес, прозвучало слишком неестественно, Алишер все же согласился, отнпсясь с уважением к ранимой писательской душе. Шум из гостиной постепенно становился тише, голос Лермонтова размеренный, забыв про хозяина поместья, продолжал читать поэмы и останавливаться, чтоб жать слушателям обдумать прочитанное. Все это осталось позади, вышло на второй план за размеренное дыхание Алишера над ухом Пушкина. Его рост позволял сейчас навалиться на низкую спину кудрявого, прижать длинными руками к стене и не впускать. Пушкин и сам не захотел бы выходить из этой ловушки. Но Алишер без задней мысли уверенно продолжал идти за Сашей, не разбираясь в коридорах дома. Так уверенно доверившись, идти за Александром в ожидании такой невинной просьбы. Но кто здесь охотник, будет ясно немного позже. Даерь со скрипом отворяется и в лицо бьет прозладный ветер, вызыанный сквозняком от открвтого окна комнаты до окна гостиной. Занавески затрепыхались, приглашая гостей войти, тусклый свет забытой непогашенной свечи продолжал дёргаться от ветра, угрожая затухнуть, но обещая сохранить тайнуч которая может случиться этой ночью в комнате. Войдя внутрь дверь захлопнулась и занавести упали вдоль окна в немом ожидании. В этом ожидании замер и сам Алишер. Но дальше плана у Пушкина не было. Особенно в этой обстановке, один на один, вот он, перед тобой, стоит и улыбается в ожидании. Но действовать надо, ибо отступать уже поздно. Пргласив Навои сесть на кровать, поэт достал из дежурной полки пустые листы, и с умным видом сделал глубокий вдох. Надо импровизировать. И песнь полилась... – твои газели многим отличаются от нашего стиля, но я надеюсь, что то, что я прочитаю сейчас, тебе понравится. Это одно из лучших произведений, которые я обещал показать, только самому дорогому мне человеку. И кажется, этот человек здесь, – завладев всем вниманием своего обожаемого, Пушкин больше не мог удержаться и выпалил на одном дыхании: – Я люблю тебя... О, своет очей моих! Когда тебя я не имею права созерцать Темнее ночи мир мой, теряюсь я в других, Пытаясь лик твой отыскать! И вот ты здесь, передо мной, А сердце щемит, разрываясь, И обливается тоской Душа моя, не зная Что делать дальше нам Плыть по волнам Или тонуть, ударившись о скалы? И голос затих. Даже стук сердца перестал быть слышным. Оттого ли что оно замерло? Или просто кровь отлила от лица и сердца и ему нечего перекачивать. Ожидание накрыло двоих. Алишер смотрел на Сашу не моргая и не выражая эмоций. Кудрявому уже хотелось провалиться под землю, ибо молчание кумира казалось вечным. Но тут ошеломленный тат вдруг заговорил, подбирая слова. То, что он сказал позже, звонкой пощечиной ударило Пушкина и вмиг отрезвило: – Мой маленький кудрявый друг. И на тата посыпалась волна извинений в импульсах Александра, понимние всей обстановки и чувств. А щеки пылали. –Ч-ш-ш-ш, мой маленький кудрявый друг. В свом пути сюда я много думал о тебе. То, как ты ко мне неровно дышишь не ускользнуло бы от взгляда даже слепого.но будь я безразличен к тебе, так и продолжал делать вид, что ничего не понимаю, – легкая улыбка появилась на лице Алишера и он вплотную подошел к Саше. Щеки второго пылали то ли от того, что о его постыдноц тайне могли узнать дркгиеч то ли от близости возлюбленного, который отвечает на чувства. И мысли смешались в огромный потом, и слова покинули вдохновенную голову. Все что сейчас могли сделать оба, чтоб выразить свои души в стихах так это прильнуть друг к другу требовательным, страстным, не оставляющим шансов на спасение поцелуем. Спасаться было не от чего. Этот поцелуй и был спасением для обоих. Дышать уже было не нужно. Они заменили друг другу целый мир. Свистели окна, дрожали свечи. Но вдруг Алишер отстранился, вытирая тыльноц строной ладони мокрые губы. Распахнул глаза от осознания, что совершил страшный харам – он полюбил мужчину. За это он должен быть наказан. Волна осознания накрыла и Александра не давая возможности выплыть и сделать отчаянный вдох. Но минуты спустя, будто обменявшись мыслями телепатически, они вновь прильнули друг к другу с новой страстью, ранее не ведомой миру. А все проблемы и вопросы остались позади. Чалма упала с головы, на ее замену пришла рука Пушкина, которая ловко перебирала всопотевшие волосы. Вторая рука Саши легла на шею Навои и притянкла ближе, обещая никогда не выпускать из объятий. Обе руки Алишера же крепкой хваткой держали за талию кудрявого друга, сминая его пиждак, но не позволяя лишнего. После того, как Пушкин выдохнул ему в губы, Алишеру снесло крышу и пиджак был отброшен туда, где сейчас находились их ограничивающие рамки– в самыц темный угол комнаты. Одинокое мерцание свечи и тишина, нарушаемая ударами капель дождя о крышу, делали обстановку интимнее. Рубашка была вывернута из брюк, оголенный торс слегка проглядывал под ветром из под ткани. Алишер отстранился, желая любоваться этой развратной картиной, запоминая каждую деталь. Раскрасневшееся лицо, пот, стекающий по шее кудрявого поэта, и уходяший куда-то под рубашку. Это будоражило фантазию и одновременно возбуждало тело. Хотелось отбросить все прелюдии и наброситься друг на друга как одичавшие. Но томление приводило их в еще больший восторг. Слова остались лишними. Были уместны только всхлипы и стоны. Тихие, такие, чтоб слышал только Он. Фантазия дорисовывала тело под рубашкой, но плавные руки хозяина рубашки стали медленно расстегивать пуговицы дополняя картину. Халат Алишера под его же руками тоже стал лишней деталью обстановки, и смотря друг на друга хищными взглядами они медленно подходили друг к другу, избавляяь от последней ненужной одежды. В воздухе витало только одно слово "Люблю " На всех языках тела, эвое возлюбленных пытались выкрикнуть это слово, чтоб наконец каждый из них услышал его и больше никогда не усомнился в искренности другого. Алишер вдалбливал это слово в своего маленького кудрявого друга, который так быстро стал тем, о ком хотелось заботиться. С каждым толчком удовольствие нарастало и, казалось, вот вот вырвется наружу, разбившись на много осколков, а потом соберется снова, в одно только слово "Люблю". А больше было не нужно. Все газели, написанные Алишером, будут содержать только одно слово "люблю", все поэмы, когда либо в будущем, написанные Пушкиным, будкт говорить только о любви. На языке любви, который будет пончтей только им двоим и одновременно миру. Их миру. Но время не может останавливаться, а гости могли уже начать подозревать самое непристойное, поэтому достигнув кульминации, двое вспотевших возлюбленных не могли надолго задерживаться в кровати. Наскоо одевшись, запыхавшиеся герои вышли из комнаты и обсуждая услышанные отрывки из поэмы Лермонтова, вернулись в зал. Взгляды в миг были направлены в их сторону, но Пушкин быстро перевел их внимание на обсуждение поэмы Лермонтова. Алишер же с едва заметной улыбкой сел на диван, на котором уже давно прописался Лермонтов. — похоже, шнмов у меня изначально не было, – словно самому себе пробурчал Лермонтова, наблюдая за расслабленной и в то же время уверенной жестикулировке Александра о его новой поэме. Алишер понял намек и только многозначительно улыбнулся, встречаясь взглядом с Сашей. Михаил обреченно вздохнул, стараясь не выдать свое разочарование. И напоследок лишь пару раз моргнул Алишеру со словами: – я сохраню это в тайне, но только ради него. За вами только делать его счастливым, – и незаметно вышел из усадьбы. Вечер прошел незаметно, и гостей становилось все меньше, пока не разошлись вовсе. Навои хлопнул ладонями об колени, приподнимаясь с дивана и направился к вешалке за чапаном. – ты тоже уходишь? – разочарованно спросил Саша. Его щеки покраснели, вспоминая недавнее и Алишер лишь лукаво усмехнулся. – мне нужно скорее к себе, иначе будут искать, но обещаю, и месяца не пройдет, как я вновь окажусь на пороге твоего дома. А пока верь, что я всегда рядом. Высокая фигура в отсвечивающем от золотых вышивок чапане удалялась к лошадям, израдка оборачиваясь. А Александр Сергеевич так и стоял у крыльца в небрежно расправленной рубашке, стараясь запомнить как можно больше деталей и запечатлеть в памчти, чтоб каждую ночь из месяца в разлуке вспоминать это тело и прижиматьсч к теплой, еще пахнущей Им подушке. Верить, что он обязательно вернется. Радоваться, что он не было отвергнутым. И шагать сквозь дождь и холод в новый этап жизни. Их совместной жизни.