Минем татлы

Тёмно-каштановых волос слегка касается ветер от приоткрытого окна, перебирает кудрявые пряди, обдаёт прохладой ровную спину, осыпая её ворохом мурашек, обмывает хмурое лицо в свежести. Большие тёмно-карие глаза смотрят на медленно катящуюся по небу золотистую колесницу, скоро исчезающую в предвечерней лиловой дымке. Небольшие припухлые губы сжаты, ранки вновь алеют кровью. Густые брови хмурятся, сдвинуты к переносице, лоб от того морщится, и лицо украшает забавная складка. Длинная тёмно-каштановая коса льётся толстой струёй по правому плечу, скользит по стройному телу, обрываясь неаккуратными кончиками где-то чуть повыше таза. Тёмно-красное платье сияет в свете одиноких свечей, от него пахнет корицей и какими-то маслами, рекомендованными той стервозной московской дамой, как там её, да, впрочем, не важно. Оборки и кружева на рукавах и подоле колышутся трепетными крыльями, белые-белые. Воротник, тоже витиевато-кружевной, обрамляет тонкую шею с длинным золотым колье — рубин на тонкой цепочке. Большие тёмно-карие глаза подведены немного, губы пахнут ягодным, как будто клубникой, алые-алые, светятся в редко падаемом свете, на щеках почти не видимые бежевые румяна. В небольших ушках блестят золотистые серьги с рубиновыми вкраплениями. Рука с негромким стуком опускается на стол рядом. Несколько колец со вставками и одно без сверкают на пару мгновений в неярком уже отсвете солнечного луча, ударившего в зеркало позади. — Ты меня звала? Поворачивает голову вправо, натыкается на высокую мужскую фигуру в неизменных красных камзоле и брюках — столь ей подходящих. На розоватых губах ещё виднеются следы её укусов. Мускулистые руки неторопливо расстёгивают ворот, обнажая кожу с краснеющими засосами. На губах эта так раздражающая, но так подходящая ей самодовольная… самоуверенная улыбка. Такая её. Оборачивается и смотрит нахально, облизывает сухие губы, поставив правую руку на пояс. Совсем что-то не по-этикетному. Хотя какая разница. Всякие людские правила исчезают в этой комнате. Она уже ощущает, как по золотистой комнате, темноватой в часы заката, тянется эта неуловимая струйка мужского парфюма. Прямо из Лондона. Хоть что-то хорошее от Петра. Ммм… она вдыхает, в носу щекочет сандал, отчего желание огнём вспыхивает где-то внутри неё. Где-то внизу живота расцветает запретным плодом, и она чувствует, что она сейчас треклятый змий, чарующий Еву туманящимся от возбуждения взглядом и самоуверенной улыбкой на алых устах. Он знает, хоть и она не выдаёт. Знает, слишком много раз наблюдал такое. Ноги у неё никогда не подкашиваются и не дрожат в такую минуту, она не краснеет, подобно девственнице, и уж точно не ластится дикой кошкой в поисках долгожданного удовольствия. Она по-другому выражает себя. Уголки её губ почти самопроизвольно вздёргиваются в нахальной улыбке — его же улыбке, с какой он идёт, намеренно улыбается, поднимая волну вожделения в прекрасном теле, и ведь полностью в его руках! Руки ладонями прижимаются к столу, оставляя потные отпечатки на деревянной поверхности, невидимые, но ощущаемые, если прикоснуться. Волосы как будто гуще становятся, хотя, может, ему это просто кажется, воспалённый желанием мозг делает это специально…? В такие моменты она поистине прекрасна. Он любит её, любит, но в такие моменты… он готов ей поклоняться и целовать тонкие ноги в чёрных туфлях. Она чувствует его всем своим существом, слышит его отчаянное сердцебиение, а потом слышит своё, сердце как будто бежит по артериям вместо крови, набатом стуча по стенкам в каждом месте горячего от жара тела. Она еле сдерживается от того, чтобы не стянуть этот великолепный камзол к чёртовой матери. Он подходит вплотную. Она выпрямляется, смотрит снизу вверх, видит в двух небольших впадинах огромные голубые небеса, сегодня без единого облачка. Улыбается приветливо, опускает взгляд, проводит им и пальцем по длинной линии застёжки, касается как будто ненавязчиво кадыка, усмехается, услышав судорожный вдох. Он не трогает её, даже не прикасается к лицу, с губ слетела раздражающая улыбка. Его окутывает этот сладкий запах, её запах — мёда, мелиссы и чистотела. Только она может так пахнуть. Только в её аромате он позволяет себе утонуть, даже не просто позволяет — он хочет в нём утонуть и затеряться где-то на дне, укутанный этим запахом, как одеялом. Он сглатывает, не смея касаться точёных изгибов шеи, не смея притронуться к талии, почувствовать ладонями сначала шёлк платья, тёмно-красного, под стать ему, потом шёлка кожи, горячей под его торопливыми нежными пальцами, воском растапливаемой поцелуями и стонами в уши. — Милый, — вздрагивает, ощущая, как вспыхивает спичкой под жарким дыханием левое ухо. Она наклоняется чересчур близко, задевает грудью и левым плечом его тела, и так уже горящего вожделением, распаляя этот пожар до неимоверных размеров. — Возьми меня. Сейчас же. Ему не нужно повторять. Он ждал этой просьбы. — Как скажешь, минем татлы. Руки нетерпеливо обхватывают талию, резко прижимая стройное девичье тело к мужскому, скрытому камзолом, отчего она охает и улыбается в его губы, чуть с ними не столкнувшись своими. Он отвечает улыбкой, их лбы соприкасаются, они застывают на пару минут, чувствуя себя поистине самыми счастливыми на Земле, забывая обо всём земном, готовясь окунуться во всё неземное. Платье приятно шуршит, предвещая чуть не сказочное наслаждение, спадает с тонких красивых смугловатых плеч ненужным шлейфом, корсет и нижние юбки ложатся рядом. Камзол роняется, ловкие женские пальцы быстро разбираются с медными пуговицами и только прикасаются к белой рубашке, когда он, смеясь переливами в лицо, поддевает пальцами её подбородок и целует в алые губы, чувствуя вкус клубники на языке. — Оу, ты действительно татлы, умарта, — шепчет, улыбаясь, захватывает её ладони в свои руки, закидывает её кисти себе на плечи и подхватывает. — Ох, вы так и поносили меня на руках, Михаил Юрьевич, — смеётся, обхватывая ногами торс, скрытый под белой тканью. — Тебя грех не носить на руках, — остановившись на мгновение, оставляет порывистый поцелуй на алеющих губах и улыбается глупо, влюблённо до безумия. Кладёт осторожно на золотистые покрывала, нависает сверху, целует снова в губы, слегка оттягивает нижнюю, не переставая улыбаться так по-дурацки влюблённо, целует щёки, лоб, скулы, кончик носа, подбородок, зажигающиеся алым под его торопливыми касаниями. Спускается вниз, слышит нежный смех, щекотно ей, ласкает губами тонкую шею с подаренным им недавно золотым колье, улыбается, понимая это, отбрасывает колье на постель, чтобы не закрывало не зацелованные до засосов участки нежной кожи. Оставляет поцелуи на веснушчатых плечах, словно высеченных из камня ключицах, длинных тонких руках. Особое внимание уделяет груди: нетерпеливо берёт в рот сосок и посасывает, сам едва ли не кончает от громкого стона, пронзающего тишину комнаты. Ослабив её бдительность, проникает под оставшееся белое нательное бельё, входит пальцем в уже сочащееся смазкой лоно. Она вздрагивает, застывает, замолкает на ничтожные секунды, скоро уже привыкает и тихо, прерывисто стонет, иногда срывается на крик, когда палец доходит до органов. Он улыбается, наслаждаясь, продолжает ласкать то один, то другой сосок, сжимает свободной рукой то одну, то другую грудь, пальцем трахает, готовя к большему. Слышит стоны и даже вопли иногда, и они музыкой для ушей и бальзамом на душу кладутся, грея сердце и обжигая кожу. — Готова, гюльчəчəк? — Ах… д-да, кажется… — дрожит дыхание, она вся раскраснелась, страсть жжёт сердце и окутывает тело, мешая мыслить о чем-то, кроме светловолосого мужчины над собой, в этой полурасстёгнутой белой рубашке, не дающего рассмотреть мускулистую грудь, готовящегося овладеть этим девичьим сердцем. Он удовлетворяется ответом, приподнимается, встаёт на ноги, придвигает её к себе, разводит чуть дрожащие в предвкушении бёдра, примеряется к лону головкой, почти не касается нижних губ, но всё равно вызывает судорожные вздохи. — Я вхожу. Предупреждает и входит наполовину. Застывает на пару секунд, даёт привыкнуть, а потом выходит ненадолго, лишь головкой слегка скользит по клитору. Всматривается с тревогой в красивое лицо, замечает в уголках больших тёмно-карих глаз крупные слезинки. — Пчёлка? Всё в порядке? — наклоняется над ней, пытается загладить какую-то вину поцелуями в глаза, в веки, в надбровные дуги, слизывает из уголков глаз слёзы. — Всё хорошо, шикəр, я просто… с непривычки, — шепчет и резко берёт лицо в свои ладони, гладит большим пальцем по скуле, смотрит в посеревшие от беспокойства синие небеса своим острым требовательным взглядом. — Не волнуйся, слышишь? Я в восторге. Я люблю тебя. Сейчас я хочу тебя. Не тревожься. Если мне будет больно или неудобно, я скажу. Аңлыйсыңмы, матурым? — Да. — Тогда прошу тебя, продолжай, — целует в разгорячённый лоб, нежный поцелуй, почти не ощущаемый на мокрой коже. Улыбается и отпускает. Резкий стук в дверь прерывает их, нарушает торопливый ритм их жаркой любви. — Чёрт, — он ругается в сторону. — Прости, любимая, придётся отойти. Подождёшь? — прикасается в извиняющемся поцелуе к клубничным губам. — Конечно, я всё понимаю, — она улыбается, действительно понимает. Он выдыхает, встаёт, застёгивает рубашку, подбирает камзол, надевает его и сброшенные в порыве страсти чёрные туфли, быстро поправляется, стоя напротив зеркала. Видит в нём её отражение, и вина опять краской заливает лицо. — Прости, пожалуйста, — вновь повторяет, опустив голову. — Не извиняйся, Миш. Пожалуйста. Я не глупая, — она полусидит, прикрыв наготу покрывалом, на всякий случай забралась под него. Он оборачивается. Смотрит с пару минут на неё. Длинная тёмно-каштановая коса распуталась, теперь кудри, как будто вспушенные, падают на её плечи и льются дальше, скрывая грудь. Лицо красное всё, но улыбка, не та, самоуверенная, что порождает уважение и восхищение в сердцах людей, и не та, нахальная, что зажигает в нём похоть, а ласковая, вселяющая в него уверенность и силы. Он берёт свои слова назад. Она прекрасна всегда. — Я люблю тебя. Спасибо, — он подходит и целует в мягкие волосы на темени. — Я тоже тебя люблю, — шёпотом отвечает она, закрывая глаза от нежности, обуявшей её поцелуем. Он отстраняется и, не сводя с неё влюблённого взгляда, подходит к двери. Открывает её и смотрит на нежданного посетителя. Маленькое петербургское воплощение. Ну конечно. Только оно могло испортить ему сегодняшний вечер. Укор появляется в его поначалу полном раздражения взгляде, когда он замечает грязь на лице и одежде юной столицы. Он ожидает объяснений. — Извините, я просто играл в поле с Екатеринбургом… ну, не только в поле… С минуту оценивает слова мальчика, устремив на него такой же взгляд. Перед глазами проплывают картины почти шестисотлетней давности, когда он сам, будучи мальчишкой, бегал в поле с дворовыми мальчишками и играл в салки с Митяем… пятна грязи на рубахе, комья земли в галошах… веточки и зелень в волосах, блестящих золотом на солнце… ссадины и царапины на коленях и локтях… Улыбка самовольно возвращается на его розоватые губы. — Я смотрю, увлекательно вы день провели, Александр Петрович.