Врешь, врешь, врешь

      — Ты, — сплевывает она, — ублюдок.       Мычит, уткнувшись носом в подушку, от которой тянет морозной свежестью и немного — им, Карлосом, и стонет.       Бесстыдно, грязно и громко.       Так, чтобы он слушал.       — Знаю, — на выдохе говорит Карлос.       Алекто водит руками по измятым простыням. Ее нутро скручивается в пружину, бедра сводит очередной судорогой, а мимолетный стон сливается наполовину — в рычание, наполовину — в оглушительный взвизг.       Карлосу плевать: он зациклен на том, чтобы заставить ее дергаться, извиваться и умолять.       Ему не надоест.       Он будет вбиваться в ее тело так, словно следующего раза не будет.       А Алекто — промолчит и перетерпит.       В конце концов, Алекто имеет право отпихнуть его, собрать с пола скинутое белье. Просто уйти, ничего не объяснив, а потом — выслушивать, в кого она такая растет.       Не уходит.       Уйдет утром, никак не изменяя себе. Накинет руану поверх рыжеватой копны кудрей, локтей и искусанных плеч, натянет капюшон по самый подбородок.       Одна неаккуратная, небрежно брошенная фраза — и из любимого брата Карлос снова станет самой обычной тварью.       Он не умеет следить за словами. Бросается ими, словно камнями в море. И если сначала это всего лишь брызги, то потом — волны, тянущие на дно: в самые далекие и страшные глубины, где никто не услышит, не догадается искать.       Карлос — мудак. Абсолютный, конченый мудак.       Алекто — эмоциональная опасность.       И когда они сталкиваются, запираясь на замок в комнате, вокруг вспыхивают пожары сокрушительной силы и невообразимого размера.       Алекто захлебывается вздохом, прогибается, закусывает в зубах наволочку, когда Карлос ненадолго, но замедляется, и ее сердце стучит в ушах так, что она не слышит ни его, ни саму себя.       Он вколачивается в нее снова: несдержанно, грубо, резко, — сминает в пальцах бедро, совершенно не контролируя силу, и Алекто хнычет, когда ослепляющая боль захлестывает ее с головой. Она крупно вздрагивает, сжимается вокруг члена, беспомощно скулит — и решает, собрав в кулак остатки рассудка, отодвинуться, только Карлос ей не дает.       Стальная хватка исчезает с бедра: теперь его руки скользят вверх, невесомо оглаживают ягодицы, ложаться на талию и сжимают: не сильно, но ощутимо.       Несколько ленивых, плавных толчков — и член выскальзывает из нее вместе с липкими остатками спермы. Алекто приподнимается на локтях, чтобы доползти до подушки, но падает лицом мимо — в простыни, и не только потому, что руки ее совсем не слушаются: Карлос ни капли не нежно дергает ее за плечо, укладывает на лопатки и наваливается сверху.       Алекто не может ему сопротивляться.       Она жмется грудью к его груди, забрасывает руки на смуглые плечи, ведет пальцами по шее, врезается в губы кусачим поцелуем.       И, не удержавшись поддается бедрами вперед — прямо навстречу стремительно крепнущему члену. Карлос рычит, прижимаясь теснее, и в его взгляде Алекто чудится звериное возбуждение, остро граничащее с несвойственной ему нежностью.       Карлос, может, и железный, но Алекто, испробовавшая его выносливость на вкус — нет.       — Я устала, — жалуется она, выползая из-под крепкого, разгоряченного тела, — и хочу помыться.       — Легла обратно, — хрипит Карлос.       Тон его голоса говорит о том, что он не потерпит возражений.       Алекто склоняет голову к плечу и загребает пальцами кудри, настойчиво лезущие в глаза и рот. Карлоса она, конечно, хочет: у нее не хватит дерзости воспротивиться его неуемным желаниям, — но отдраить себя мочалкой хочет больше.       Ей кажется, будто она извалялась в грязи, как самая последняя свинья.       — Пусти, дурак, — упрямится Алекто и недовольно мычит, выпутываясь из плотного кольца рук, сомкнувшихся поперек живота.       Карлос смотрит на нее снизу вверх, и в мутных радужках, почти до краев затопленных зрачком, нет ни единого проблеска мысли.       Она сглатывает, выпускает воздух сквозь приоткрытые губы и неловко сводит ноги, зажимая лицо Карлоса промеж бедер. Сперва он вяло дергается, сверлит Алекто глазами, полными сокрушительного недовольства, а потом перемещает недвусмысленный взгляд на гладко выбритый лобок.       Под кожей Алекто прокатывается раскаленный жар, когда усмешка ложится опасной, какой-то неприятной тенью на его лицо.       — Полежишь еще немного? — интересуется Карлос, блеснув черными-черными зрачками из-под опущенных ресниц. — Всего пятнадцать минут, и я обещаю, что беспрепятственно отпущу тебя в душ.       Верить его словам себе дороже.       Алекто, не тратя времени на раздумья, склоняет голову в бессознательном кивке. Голова у нее плавится, жар стучит в висках и приливает к щекам, сухое горло саднит от криков, но ослушаться Карлоса, когда он пребывает в хорошем расположении духа, — ошибка, которую она не осмелится допустить.       Каждое прикосновение остается невидимым росчерком на оголенной коже. Контрастно смуглые руки ложатся на мертвенно белые, тонкие бедра, отводят в стороны и крепко сжимают, не оставляя возможности двинуться, — Алекто приопускается на локти, облизывает искусанные губы и нетерпеливо поддается вперед.       Карлос и не думает медлить: раздвигает складочки, опаляет чрезмерно чувствительную кожу горячими вздохами, и Алекто запрокидывает голову, сминая в пальцах простынь. Ее сотрясает крупная, неконтролируемая дрожь, пока горячий, влажный язык скользит внутри, чувственно проезжается по преддверию влагалища и задевает клитор.       Кто бы мог подумать, что Карлос, бесконечно самовлюбленный и никогда не пекущийся ни о чьем благополучии, будет вылизывать ее так старательно, что у нее подожмутся пальцы на ногах, а под веками расцветут яркие разноцветные пятна.       Впрочем, Карлос — однозначно не тот человек, которому стоит вверять власть над своим телом.       Алекто, тратящая все силы на то, чтобы удержаться на весу, никак не ожидала, что он подует прохладным вздохом на ее промежность и вонзит зубы в мягкую кожу на внутренней стороне бедра.       Она вскрикивает, пытается свести ноги, подрывается и невнятно пищит. Ритмичная боль раскаляется жаром под кожей, горячо пульсирует, напоминая, что обманываться насчет Карлоса не стоит.       Наслаждение рядом с ним приравнивается к боли, и Алекто отлично это знает.       Он искривляет губы в неприятной ядовитой усмешке, смотрит прямиком в глаза, и Алекто кажется, что его взгляд проникает в душу, выворачивает наизнанку и забирается глубоко-глубоко под ребра: туда, куда больше никому не дозволено заглянуть.       На Карлоса это правило не распространяется.       Алекто прижимается затылком к изголовью кровати, шумно дышит и почти не реагирует, когда Карлос резко тянет ее на себя, — разве что ресницы у нее вздрагивают, а взгляд, напрвленный в никуда, становится чуточку осмысленней.       Пусть делает все, что вздумается. Трахает до полуобморочного состояния, а потом, целуя, неискренно просит прощения.       Он входит, не церемонясь, до упора, и Алекто, изнеможденная, так и не доведенная до оргазма Алекто визжит: острая боль граничит с удовольствием, скручивающимся в низу живота в тугую спираль. Несдержанные, грубые, ритмичные толчки выбивают из нее тягу к сопротивлению вместе с остатками разума — и она послушно приоткрывает рот, позволяя Карлосу провести языком по ровному ряду зубов.       Из глаз брызжут слезы, а вздохи становятся всхлипами, и Алекто кажется, будто Карлос, одумавшись, сбавляет немилосердный темп. Он рычит ей в ухо, вгрызается зубами в шею, перехватывает запястья, впечатывая их в матрас, и, толкнувшись последний раз, изливается прямо вовнутрь.       У Алекто нет сил возмутиться: тесные стенки влагалища сокращаются, плотно обхватывая член, который выскальзывает из нее с премерзким звонким хлюпаньем.       Теплое семя капает с бедер на мятые простыни.       И Алекто, конечно же, придется самой их стирать.       — Какой-то ты молчаливый, — хрипло смеется она и слепо тычется губами в подбородок Карлоса, ни на секунду не задумавшись о том, чтобы согнать его с себя.       Он молчит. Потирает щеку, оперевшись о борт кровати одной рукой, бухается сверху, кладя голову поверх часто вздымающейся груди Алекто, и щекочет пушистыми кудрями кожу.       Должно быть, сегодня трещина в горах затянется, а с небес польются кислотные дожди.