Твоё молчание невыносимо

— Ты совсем, что ли? — не всерьёз спрашивает маленький Челябинск, смеясь ужасно громко, и Костя пытается закрыть ему рот рукой, чтобы их не услышали, хоть это и бесполезно — они в поле, где никого нет, так что можно не бояться, но Уралову нужно прикоснуться к своему другу, необходимо почувствовать мягкую кожу наощупь, провести пальцем, и, может, даже дотронуться до алых губ… Как же давно это было. Тогда, когда все было хорошо — ну, может и не очень, но в каком-то смысле намного лучше, чем сейчас. Когда Юра был лишь хорошим другом и ничем больше, и не существовало всех этих дурацких сложностей между ними, когда они могли проводить вместе сколько угодно времени, не ощущая повисшей в пространстве неловкости. Когда они были детьми. Все изменилось так резко. Осознание собственной влюблённости в лучшего друга пришло не сразу, а когда пришло, то разрушило все, что так долго строилось. Дружбу, отношения и все остальное. После такого ни о какой дружбе и речи не могло быть. Екатеринбург старался, честно, старался не подавать виду, но с каждым разом держать лицо кирпичом было труднее, когда Юра смеялся, улыбался, и делал вообще что угодно. Когда звал курить, зная, что Костя уже давно бросил, но так же зная, что тот все равно согласится. Когда показывал ему, какие песни он научился играть на гитаре, медленно переставлял пальцы на струнах, но усердно старался хорошо спеть и не опозориться. Уралов пытался. Но все однажды сдаются. А Юра так ничего и не узнал. Только замечал, что с каждым разом отношения почему-то разрушаются, разговоры становятся короче, больше не мелькают безобидные и смешные шутки, а глаза и выражение лица Екатеринбурга все холоднее. Замечал, но убеждал себя, что ему кажется, и продолжал игнорировать это. Ведь все хорошо, они все ещё общаются, скоро все вернётся на свои места — но ничего не возвращалось. Время шло, года пролетали перед глазами так, будто и не было этих нескольких веков, а отношения продолжали ухудшаться. Аня тоже не спасала ситуацию — она обычно понимала все с первого взгляда, смотрела сквозь человека, видя все его нутро, но в этот раз будто ослепла — или Костя настолько хорошо все скрывал. Татищев устал. — Ты совсем, что ли? — парень хватает друга за воротник кофты, хоть и уступает тому в росте. — Хули ты такой ебанутый стал? Со мной и Аней не общаешься, уходишь постоянно куда-то, молчишь, будто мы тебе жизнь сломали. Ты охуел? Говорит тихо, чтобы Пермь из другой комнаты не услышала, но чётко, и звучит это так ужасно, что Константину хочется провалиться под землю или исчезнуть, чтобы не видеть этого грустного и злого взгляда чёрных глаз, не чувствовать дыхание у себя на губах, не ощущать близости, которую не заслужил. Но он только молчит в ответ. Челябинск злится. Встряхивает друга, не отпуская воротник. — Не молчи, блять. Не молчи, сука, говори, что случилось, — на лице мелькает потерянность, и Уралов хочет убежать куда-нибудь подальше от осознания, что это из-за него. — Твоё молчание невыносимо. И все. Конец. Этими тремя словами Юра будто добивает и без того настрадавшегося Костю. В районе сердца болит так, будто туда воткнули нож. Срабатывает защитная реакция, и Екатеринбург бьёт друга. Впервые. Не рассчитывает силу, и случайно рассекает нос. Из раны сразу же начинает идти кровь, и Татищев прижимает руку к месту удара. В глазах — испуг, удивление и отрицание произошедшего. — Ты что, блять, творишь? — произносит темноволосый, пытаясь отодвинуться как можно дальше от друга, пока тот пялится на свой же кулак, на котором остались капли крови, и ничего не может сказать. Повисает тишина. Слышно лишь прерывистое дыхание Юры сквозь прижатую к лицу ладонь и гудение в ушах. Становится ещё дискомфортнее. В глазах Татищева Костя видит отражение ламп, и понимает — слезы. Те самые слезы, к которым Челябинск испытывает отвращение, потому что это «не по-мужски», те самые, которые он сдерживал даже тогда, когда было так больно, что Уралову самому хотелось плакать за друга, и те самые, которые появились на глазах Юры из-за Кости. Тот, кто не плакал никогда, вдруг заплакал из-за него. — Уходи, Юра, — полным ненависти голосом произносит Екатеринбург, хоть в горле и поселился комок, не дающий даже спокойно вздохнуть. Слезы стекают по щекам Челябинска. — Уходи, прошу тебя. — Я не уйду, пока ты не объяснишь всё, — вытирая воду на лице рукавом кофты, плачущим голосом говорит парень. — Нет, Юра. Иди к Ане. Нам нельзя дружить втроём. — Что?.. — голос Татищева дрожит, во взгляде — непонимание. — Почему? Костя молчит, и Челябинск начинает злиться. — Почему, блять? Почему «дружить втроём нельзя»? Отвечай! — на глаза парня вновь наворачиваются слезы, и он кидается на друга, хватая его за края кофты. — Да потому что я влюблен в тебя! Всё вокруг замолкает.