Тихая гавань

      Сегодня обер-лейтенант Нойманн отправляется в другой город на три дня, а это значит, что можно расслабиться и выдохнуть со спокойной душой. Его присутствие не будет так угнетать и заставлять чувствовать себя ноликом без палочки, а острый взгляд ледяных глаз не будет полосовать спину и сверлить дыру в затылке. Фридрих готов поклясться, что Альберт преследует цель стереть Блумхагена в пыль, а из этой пыли сделать порох для своего пистолета. Хоть это и невозможно, но иногда немецкому солдату кажется, что обер-лейтенант способен на многое...       Впрочем, сейчас это не так уж и важно. Важнее всего то, что Фридрих теперь может не бояться собственной тени (пусть и ненадолго) и свободно общаться с тем, с кем хочет. Таковых людей, конечно, не много, и вряд ли их список будет пополняться, но первое место в нём всегда будет занимать Теодора. Проходя мимо пекарни, белокурый парень моментально улыбается, а в голове добрым воспоминанием всплывает их знакомство: небольшое недоразумение, плачущая от страха девочка, внезапно появившаяся из-за угла леди с хмурым выражением лица и выразительными серо-голубыми глазами. Блумхаген помнит, как трепетало его сердце не то от страха, не то от непонятного чувства, которого он до этого момента никогда не испытывал. Фридрих помнит, как расслабились её густые брови и как лёгкая улыбка чуть тронула пухлые губы. Румянец на щеках солдата не заставил себя долго ждать. И этот румянец продолжает застилать лицо парня каждый раз, когда он проходит около того самого места, рядом с которым зародилось нечто большее, чем просто дружба.

***

      Казалось, с уездом Альберта Нойманна даже солнце стало светить ярче и теплее несмотря на постепенно наступающую на пятки осень. Она словно отступила назад, видя, как легко теперь дышится горожанам. Деревья и кусты позеленели, цветы распустились и потянулись навстречу к солнцу, котрого не видели, кажется, целую вечность, а жители крохотного Химворде начали чаще выходить из затхлых домишек. Судя по всему, в арсенале настроений вновь появилось счастливое и спокойное, что не может не радовать. Словом, благодать.       Фридрих не решался выходить из лагеря раньше вечера, но всё время прятаться и избегать контакта с озлобленными жителями было такой себе перспективой. Ровно поэтому Блумхаген плотно завтракает, переодевается в ненавистную им серую форму и выходит на улицу, вдыхая какой-то особенный запах. Запах жизни. Единственная цель на сегодняшний день — встретить Теодору. Было бы здорово ещё и поболтать с ней, но Фридрих слишком много хочет. Все избегают немецких солдат. Никто даже знать не хочет, о чём думает каждый из них, поневоле пришедший на поле боя. Одним из таких людей и является белокурый парень.       И всё же, думать о плохом сегодня не хочется. Блумхаген заходит в скромный бар, заказывает чашечку чая и садится за свободный столик в самом темном углу заведения. Краем уха слышит возмущенные возгласы посетителей, но упрямо старается не обращать на них внимания. Всё бы хорошо, но кое-кто явно не в восторге от прихода Фридриха. — Чёртовы немцы, — говорит один из бельгийцев, ставя полупустой стакан с выпивкой на засаленный стол. — Мало того что людей истребляют, как тараканов, так ещё и провиант наш жрут, как не в себя. Да чтоб они все передохли, грёбаные, паршивые...       Заручившись поддержкой приятелей, полный мужчина продолжает толковать свои ядовитые речи, в то время как Фридрих лишь шмыгает носом и отпивает глоток чая, тут же щурясь и прикасаясь ко рту кончиками пальцев. Солёный. Люди за соседними столиками, наблюдавшие за весьма интересной картиной, начинают колко и громко смеяться. Уж кому-кому, а им известно, почему немецкий солдат так отреагировал на, казалось бы, простой напиток. Ведь это именно они посоветовали бармену добавить в чай несколько ложек соли, чтобы вдоволь насладиться реакцией врага, пускай и на удивление тихого. Блумхаген сглатывает неприятный осадок, неожиданно для всех улыбается и продолжает мелкими глоточками пить солёный чай, поглядывая в окно. Лучше бы он остался в лагере.       Закончив трапезу, парень поднимается с места, подходит к барной стойке и очаровательно улыбается. — Благодарю в-вас за чай, — произносит Фридрих, оставляет пустую чашку на стойке и даже кладёт на стол несколько монет в качестве чаевых. — Х-х-хорошего дня.       Солдат не видел, как посетители поднимали с пола упавшие челюсти, но знал: они точно остались под глубоким впечатлением. Лучше избежать конфликта, чем потом пытаться его разрешить, верно? Блумхаген несколько минут бродит по крохотному Химворде, в котором заблудиться труднее, чем сложить два и два и присаживается на бортик большого фонтана в центре городка. Фридрих поднимает взгляд и слегка улыбается, наслаждаясь чистым, кристальным небом. Пока может. Пока все могут. — "Одно прошу: не избегай меня. Твое рукопожатье — мне отрада. Ты стал глухим? Тебя мне слышать надо. Ты стал немым? Твой дух — моя броня. Ты стал слепым? К себе в поводыри Прими меня, твоим я буду взглядом. Позволь, как прежде, быть с тобою рядом, Как прежде, мне доверье подари. Не говори: «Я ранен, я калека!» Поддержки не чурайся, как чумы. Неверье недостойно человека. Тот несвободен, кто другому нужен. Я без тебя во мраке безоружен. Но я не только я. Я — это мы..." — шепчет немецкий солдат и улыбается шире, чувствуя, как тёплый ветер щекочет пушистые ресницы. Слышала бы эти стихи милая Тео... — Вы прекрасно читаете, герр Блумхаген.       Фридрих крупно вздрагивает, словно от звука выстрела пушечного ядра и переводит испуганный взгляд в сторону, как тут же успокаивается и нервно посмеивается. Теперь его смело можно записывать в ведьмы. — Вы меня н-н-н-напугали... — признаётся парень и пересаживается правее, уступая место журналистке. — А Вы меня приятно удивили, — Теодора присаживается рядом с немцем и складывает руки в замочек перед собой, щуря левый глаз и глядя на солнце. — Никогда бы не подумала, что... Кхм-кхм, прошу прощения. Давно Вы тут сидите? — Совсем н-недавно. Заходил в б-б-бар, хотел чай п-п-попить, но... Не знал, что в Б-бельгии п-п-подают солёный, — Фридрих неловко поджимает тонкие губы и отводит взгляд. Сердце вновь боксирует внутри грудной клетки, желая вырваться наружу. — К-к-к-какие удивительные т-т-т... Кхм. Обычаи... — Солёный чай? Вам действительно добавили соль вместо сахара? — Эйвери буквально чувствует, как горячая кровь превращается в магму, а злость вперемешку с негодованием жаждет не только мести, но и справедливости. — Ну я им сейчас...       Девушка сжимает руки в кулаки и приподнимается с места, чтобы приподать урок в этот раз не немцам, а бессовестным бельгийцам, но Фридрих вовремя хватает её за руку, тем самым обращая на себя внимание. — Д-дора, п-п-п-пожалуйста, не нужно... — Блумхаген аккуратно, совсем невесомо поглаживает кончиками пальцев тоненькое запястье и всё же добивается внимания мисс Эйвери. — Я н-не хочу п-п-п-п-проблем. — Разве Вам не обидно, что с Вами так подло поступили? — удивляется журналистика и садится рядом. — Обидно, к-конечно, но... Это н-не сделало мой день хуже, — Фридрих смотрит на их руки, освещаемые лучами тёплого солнца, переводит взгляд на Тео и решается. — Вы н-не хотели бы... Verdammt... Н-не хотели бы сходить со мной на п-п-пикник или п-п-просто на п... Прогулку?       Теодора тут же вскакивает на ноги и поначалу Блумхаген пугается, ведь ему кажется, что мисс Эйвери абсолютно против такого неожиданного предложения и сейчас его лицо будет украшать пощёчина похлеще альбертовской, но девушка лишь берёт его за руки и тянет на себя. Немецкий солдат смущённо смотрит в серо-голубые глаза и замечает, как пухлые губы Доры растягиваются в точно такой же счастливой улыбке, которую Фридрих видел в день их знакомства. Сердце на миг замерло. — Я с удовольствием пойду с Вами на пикник! — радостно отвечает журналистка и почти скачет на месте от переполняющего душу восторга. Ещё чуть-чуть и она взлетит на седьмое небо от счастья. — Не хотите собрать корзинку со мной? Я живу тут недалеко, до гостиницы рукой подать. — Очень хочу, — тихо отвечает белокурый парень и ласково сжимает изящные ладони девушки. День обещает быть незабываемым.

***

      Фридрих стоит у старенького кухонного стола и, засучив рукава, режет яблоки на тоненькие дольки, пока Дора хозяйничает у плиты и обжаривает кусочки куриного мяса. На кухне пахнет тёплым хлебом, свежими овощами и ароматными специями, приятно щекочущими нос. Солнце стучит в окно и пробирается сквозь занавески в гости, создавая в комнате словами непередаваемый уют. Фридриху такое и не снилось. — Если честно, я очень скучаю по своему дому... — говорит между делом Эйвери и переворачивает курицу. — П-п-поделитесь? — предлагает Блумхаген и складывает яблоки в корзинку, после чего приступает к нарезке других фруктов. — Да что там делиться... Когда родителей не было дома, я любила хозяйничать на кухне. Ну, знаешь, замесить тесто, почистить ягоды, испечь пирог... А потом взять толстенную книгу, выйти в сад и уплетать кусочек за кусочком своё собственное творение. Правда, корочка пирога всё же была чуть-чуть подгоревшей, но при этом не менее вкусной, честное слово! — Теодора лучезарно улыбается и вертится вокруг своей оси, стараясь убористо сложить пару-тройку сэндвичей. — Правда, после "преступления" всегда приходилось заметать следы. И знаешь что? Меня ещё ни разу не ловили с поличным. Когда родители бывают излишне строгими, и не такому научишься... — Вы самый н-н-н-настоящий мастер, Д-дора, — смущённо и в некотором роде восхищённо говорит немецкий солдат и подходит к девушке. — Хотелось бы мне к-к-как-нибудь п-попробовать Ваш ягодный п-п-пирог. — Фридрих, — Эйвери поворачивается и кидает на парня суровый взгляд, под которым Блумхаген тут же скисает и поджимает губы, словно сказал что-то лишнее. — Ты можешь обращаться ко мне на "ты". У нас ведь совсем небольшая разница в возрасте. Договорились? — Д-д-договорились, — кивает солдат и аккуратно заправляет выбившуюся из причёски девушки прядку за ухо. — В-вам... Т-тебе... Очень идёт эта п-п-причёска.       Лицо мисс Эйвери вспыхивает румянцем и прикладывает ладонь к щеке, оставляя на ней след томатного соуса. Фридрих тихо, но искренне смеётся и опирается руками о кухонный стол, любуясь своей возлюбленной. — Что? — Соус. В-в-вот здесь. На щеке, — улыбается немецкий солдат и указывает на красное пятнышко. — Здесь? — хихикает Тео. — Н-нет. — Тут? — издевается девушка и сама еле сдерживает заразительный смех. — Да н-нет же, во-о-он тут, — Блумхаген подходит ближе к журналистке, смахивает кончиком пальца остатки соуса и намазывает его на свой нос.       Дора тут же начинает хохотать и прикрывает рот ладонью. Белокурый парень улыбается в кулак и с нежностью смотрит на девушку, похитившую его сердце за мгновение и на всю жизнь. Теодору Эйвери. — Тео! Ты зд-... — Лоуренс Баркли, ураганом ворвавшийся на кухню, даёт заднюю и останавливается в дверном проёме. — Не знал, что у нас... Особенные гости.       Последнее слово мужчина выделяет особенно чётко, отчего Фридрих густо краснеет от стыда и тихо извиняется. — П-п-прошу прощения, я... Я, н-н-н-наверно, на улице п-п-подожду, — пытается выдавить улыбку Блумхаген и выходит из гостиницы, оставляя друзей наедине. — Кто тебя просил? — стонет Эйвери и складывает всю оставшуюся для пикника еду в корзинку. — И вообще, тебя стучать не учили? Почему так бесцеремонно врываешься? — Тео, либо тебе нужен отдых, либо ты начинаешь забывать, где находишься, — говорит журналист и кусает зелёное яблоко. — Он... — Немец? Да, я прекрасно вижу, Ло, спасибо за очередное напоминание, — язвит девушка и тяжело вздыхает. — Лоуренс, прошу, не нужно лезть в наши отношения. — Какие, чёрт возьми, могут быть отношения с немцем?! Я за тебя волнуюсь, понимаешь ты или нет? — перебивает Теодору Баркли и делает несколько шагов вперёд, оказавшись наравне с подругой. — Вдруг он втирается в доверие и хочет переманить тебя на свою сторону? Ты об этом не думала? — Я ношу голову на плечах не только ради волос, Лоуренс, — отвечает Дора и переводит взгляд на друга. — Ты веришь мне? — Верю, но... — Тогда поверь и ему.       Эйвери забирает со стола плетёную корзину, поправляет причёску и выходит из гостиницы. Поглядев по сторонам, журналистка глазами находит грустного, задумчивого немецкого солдата и подходит к нему.       Он слышал каждое, каждое слово, брошенное Лоуренсом на кухне. И каждое слово, подобно до блестящей, пугающей остроты наточенному кинжалу, оставляло глубокий след на уязвимом сердце. Лучше б он тогда не струсил. Лучше б он тогда встал на этот чёртов стул и... Блумхаген судорожно вздыхает, будто чувствует, как толстая бечёвка сдавливает горло и перекрывает путь к лёгким. Поток тревожных и навязчивых мыслей прерывает выбежавшая из гостиницы Теодора. Лицо её выражает суетливое беспокойство. Фридрих заламывает палец до еле слышного хруста, закусывает губу и поднимает взгляд на подругу. Чёртов слабак. — Прости моего друга, пожалуйста. Он... Не любит, когда я не предупреждаю его о своих планах, — пухлые губы девушки трогает стыдливая улыбка. — Он тебя не обидел? — Вовсе нет, п-п-п-просто... — Блумхаген замечает знакомое лицо. Лоуренс стоит прямо напротив окна и взглядом прожигает немца. В одной его руке покоится надкусанное яблоко, в другой — нож. Поймав испуганный взгляд голубых глаз, Баркли вонзает лезвие в зелёный плод и тот раскалывается на две половинки. Фридрих крупно вздрагивает и мотает головой. В окне никого нет. — Н-нет, ничего. Идём? — парень быстро облизывает губы и кивает головой на виднеющееся вдалеке поле.       Теодора улыбается во все тридцать два и делает шаг вперёд.

***

      Природу Бельгии можно смело считать поистине удивительной. Несмотря на наступающую осень, полевые цветы продолжают расти и тянут яркие лепестки навстречу поцелуям солнца. Лёгкий ветер колышет высокую траву вдалеке, кое-где даже летают пёстрые бабочки.       Друзья быстро находят подходящее место для пикника, расстилают плед и садятся на него, щурясь от солнца. — Тебе не жарко? — спрашивает вдруг Тео, выкладывая еду на покрывало. — Если честно, н-н-немного жарко, — отвечает Блумхаген, оглядывается и дрожащими пальцами расстёгивает пуговицы утеплённого кителя. Немецкий солдат откладывает его в сторону и радостно смеётся, прикрывая глаза. — Б-без формы я чувствую с-с-себя... Нормальным? Странные ч-чувства...       Эйвери тихо улыбается и на долю секунды замечает, как солнечный луч путается в белокурых волосах Фридриха и подсвечивает локоны золотом. Мягкий, естественный свет скользит по изящным чертам лица, закатывается под мятую рубаху и теряется где-то там, между тонкой шеей и бледной грудью. Теодора смотрит на тонкие губы, красивый прямой нос, брови и... чувствует, как щёки наливаются горячим румянцем. Блумхаген открывает глаза и встречает взгляд серо-голубых глаз своими кристально чистыми голубыми. Смущённо облизывает губы и выпрямляется, явно стесняясь своего положения. — Погода сегодня просто изумительная, — восхищённо вздыхает Дора и предлагает парню сэндвич с сочной курицей. Тот с удовольствием принимает его, едва касаясь кончиками пальцев женских рук. По телу пробегают приятные искорки. — Изумительнее неё т-только ты, — почти вполголоса отвечает немецкий солдат и, чтобы скрыть волнение от оглашения своих мыслей, кусает закуску. — Очень вкусно.       Девушка, удивлённая комплименту, застенчиво прикрывает рот ладонью, чтобы Блумхаген не заметил её широчайшую улыбку и кладёт голову на плечо Фридриха, закрывая глаза. Парень, недолго думая, касается губами шелковистых кудрей и прячет в них свой нос, вдыхая аромат цитрусового чая. Аромат, который кажется сейчас таким родным и напоминающим дом. Не тот, в котором отец запирал его на тёмном чердаке, пока избивал свою жену. Не тот, в котором каждый день были слышны крики, ругань и пререкания. Блумхаген чувствует себя дома рядом с Теодорой, и вряд ли в его жизни появится человек хотя бы издали похожий на неё. От этой мысли по щеке немецкого солдата покатилась одинокая слеза. — О чём думаешь? — с улыбкой спрашивает Дора и выпрямляется, как тут же замечает состояние белокурого парня. — Что случилось, Фридрих?       Эйвери ласково опускает ладони на щёки Блумхагена и вытирает подушечкой пальца слезу, сделавшуюся прохладной от порыва лёгкого ветра. Девушка чувствует, как сердце, словно птица, колотится о прутья клетки, желая вырваться из ненавистного плена. Сейчас, в её руках, солдат кажется ангелом, спустившимся с небес. — Солнце... — Что? — Я говорю "солнце". Ты похож на солнце. Самое яркое, единственное и... Тёплое. Ты даришь мне улыбку. — Р-разве я н-на такое с-с-с-способен?.. — Раз я так говорю, значит способен, солнце.       Фридрих задерживает дыхание. Теодора касается губами кончика длинного, прямого носа и радостно смеётся, когда лицо Блумхагена заливается румянцем. Парень готов взлететь на седьмое небо от счастья, и он взлетел бы, (обязательно взлетел!), только оставлять мисс Эйвери ему абсолютно не хочется. Он, кажется, только что обрёл смысл жить... И этот смысл сидит напротив него, здесь, на мягком покрывале и целует в нос. Солдат не допускал и мысли о том, что когда-нибудь и он будет счастлив. И он счастлив прямо сейчас. Правда счастлив.

***

— Эй, я здесь! — доносится откуда-то сбоку и тут же исчезает.       Фридрих вытягивает руки вперёд, щупая воздух и смеётся. Он чувствует, что Теодора рядом, но не может её поймать из-за повязки на глазах. — Если поймаешь меня, я буду должна тебе желание, — нежный голос мягким облачком окутывает немецкого солдата, и тот кружится вокруг своей оси, словно новенькая юла.       "Поймаю, обязательно поймаю", — думает Блумхаген и, спустя несколько секунд, обнимает девушку за талию. — А в-вот и ты, — улыбается ещё шире белокурый парень. — Дора? П-п-почему ты молчишь?.. — Солдат медленно стягивает с лица повязку и вбирает воздух лёгкими, глядя вперёд.       Перед ними застыл в своей божественной, неописуемой красоте оранжевый закат. Словно разлитые неуклюжим художником краски лазурный и персиковый цвета слились воедино, образуя поистине волшебную картину. Даже облака, кажется, остановились, чтобы полюбоваться небом и зеркальной гладью воды, что отражает в себе закат и изумрудную лесную гущу. Где-то вдалеке с криком пролетела стая лебедей.       Теодора, вдруг возомнив себя знаменитой пианисткой, кладёт руки на бока своего друга и щекочет их, будто перебирает пальцами клавиши. Фридрих вздрагивает, сгибается пополам и смеётся так громко и искренне, что сама Эйвери начинает аккомпанировать ему, прикрывая рот ладонью. Парочка валится с ног на траву и переводит дыхание, утирая с кончиков глаз мелкие слёзы. — Красивый закат, правда, солнце? — тихо спрашивает журналистка, оперевшись руками о зелёное полотно. — Никогда таких не видела... — И я, — отвечает Блумхаген и переводит взгляд на небо. — Что т-т-ты ч-чувствуешь? — Что я чувствую?.. Знаешь, мне иногда кажется, что моя жизнь не имеет значения. Такое чувство, будто никто и не заметил бы моей смерти, и порой это меня расстраивает. Но когда я выхожу в поле и вижу деревья, кусты, цветы, вижу как плывут по небу облака, я... В душе что-то меняется, понимаешь? Все проблемы кажутся такими мизерными, размером с самую маленькую букашку. Я чувствую, как природа словно обнимает меня, баюкает своими колыбельными, и все тревоги улетучиваются... Особенно важно это сейчас... Ведь никто не знает, где и когда я умру. Вдруг мне подмешают яд в чашке утреннего кофе? А может быть просто зарежут в подворотне. Даже если такое случится, я буду рада, что провела этот день с тобой, Фридрих. Спасибо тебе, что пригласил на эту прогулку... Что ты делаешь?       Парень аккуратно опускает тоненький венок из полевых цветов на голову Теодоры и проводит кончиком пальца по её щеке. — Спасибо т-тебе, что с-с-согласилась п-пойти со мной, — вполголоса отвечает немецкий солдат и надевает такой же венок на свою макушку. — Это б-б-был лучший день в м-м-моей жизни...       Эйвери смущённо поджимает губы и хочет подняться, как Фридрих хватает её за руку и девушка падает прямо на него, отчего они оба сталкиваются лбами и тихо извиняются. — Прости, — говорят одновременно и неловко смеются, глядя друг на друга как-то совсем иначе.       Блумхаген одним ласковым движением заправляет прядку, выбившуюся из причёски девушки за ухо и переводит взгляд с глаз на пухлые губы. Теодора вздрагивает от крайне нежного прикосновения к лицу и ловит этот томный взгляд. Журналистка наклоняется ниже, обжигает слегка прохладные губы солдата горячим дыханием и касается их своими, чувствуя всем телом рой налетевших пчёл-мурашек. То ли они медленно ползут по спине, шевеля крошечными лапками и усиками, то ли Фридрих в порыве нежных чувств кладёт ладони на лопатки своей возлюбленной и поглаживает их словно лепестки самого хрупкого цветка. Несмотря на образ бесконечно смелой, хитрой и серьёзной девушки, в душе Эйвери взбалмошная, чувствительная и романтичная натура. И Блумхагену это нравится. Нравится, как Теодора раскрывается перед ним, не боится показать своё настоящее лицо за напускной маской спокойствия. Фридрих влюблён в Тео, Дору, мисс Эйвери, американскую журналистку, представляющую газету "Секреты домохозяйки", в ту самую Теодору, которая прямо сейчас гладит его светлые волосы и раздвигает тонкие губы своими. Фридрих благодарен судьбе за тот вечер, когда они впервые увидели друг друга и почувствовали, как сердце забилось быстрее. —Д-дора, нам н-нельзя... — шепчет немецкий солдат, а сам тянется к пухлым устам, прикрывая глаза. — Нельзя убивать ни в чём неповинных людей, Фридрих. А целовать того, в кого ты влюблён буквально с первой встречи — можно. Даже нужно, — хихикает девушка, обвивает шею Блумхагена тонкими руками и впивается в его губы нежным поцелуем.       Кажется, эти слова вдохновляют парня на более смелые поступки. Теперь и сам Фридрих с заметным удовольствием отвечает на поцелуй, краем уха улавливая едва слышные женские стоны. Неужели он и на такое способен? Большие изящные ладони немецкого солдата неспеша съезжают на талию и сжимают её почти по-собственнически, заставляя Теодору вздрогнуть от нахлынувшей волны лёгкого возбуждения и запредельного счастья. Нехотя оторвавшись от губ друг друга, возлюбленные прикрывают глаза и обмениваются тёплым дыханием, скользящим по коже. — То есть, ты в-влюблена в меня?.. — первым нарушает тишину Фридрих и смотрит на девушку. — Будто я не замечаю, как ты на меня смотришь, — вновь хихикает Эйвери и чмокает Блумхагена в лоб. — Я не верила в любовь с первого взгляда, но ты стал для меня кем-то поистине особенным...       Белокурый парень тонет в море смущения и зарывается носом в тонкую шею Тео, отчего журналистка начинает смеяться, но прижимает его к себе. — Да, солнце, я влюблена в тебя. Скажу больше: я люблю тебя. Люблю твои пушистые волосы, твой невероятно красивый нос, твои глаза, руки, губы... — Н-но я... — Заикаешься? Это не мешает мне любить тебя ещё сильнее, родной. Ты для меня самый лучший и самый любимый мальчик, — девушка берёт лицо немецкого солдата в горячие ладони и покрывает его поцелуями, преисполненными нежностью и неподдельным обожанием. Самой чистой любовью.

***

      Крепко держа друг друга за руку, они босиком бегут по бескрайнему пшеничному полю. На их лицах сияют искренние улыбки, а в глазах читается желание быть рядом, желание идти навстречу непростой судьбе. На их головах покачиваются цветочные венки, сплетённые золотыми руками Фридриха. Тёплый ветер обдувает ресницы и волосы, пробирается под одежду, окутывая свежестью. Блумхаген останавливается на долю секунды, кладёт ладонь на тонкую талию и со счастливой улыбкой ведёт мисс Эйвери в лёгком и непринуждённом танце. Две пары босых ног вытаптывают незамысловатые узоры на пшеничном поле, влюблённые сердца стучат в унисон. Фридрих подхватывает девушку и кружит над землёй, тихо смеясь и глядя на выражение её лица. Тонкие колоски касаются ног и щекочут их, заставляя Тео очаровательно хихикать и жмуриться от приятных ощущений. Блумхаген осторожно опускает журналистку обратно и прижимает к себе, отодвигая копну спутанных волос и целуя в лоб. — Я так сильно люблю тебя, — шепчет белокурый парень и с нежностью заглядывает в серо-голубые глаза. Он даже ни разу не заикнулся... — Я тоже тебя люблю, моё самое яркое солнце, — улыбается Эйвери, встаёт на носочки и тянется за закатным поцелуем.       Их губы сливаются воедино. Сердца стучат в унисон. Ветер не расскажет ни единой душе о том, как провели этот вечер немецкий солдат и американская журналистка. Как ласково они лобызались, как крепко обнимали друг друга, словно боялись потерять и больше никогда не увидеть, никогда не ощутить того счастья, которое они ощущают сейчас. В Бельгии. В крохотном городке Химворде. В центре пшеничного поля.       Любовь должна одержать победу в этой непростой войне. Никакими пулями, никакими острыми мечами и пушками танков не убить в юных сердцах то, что заставляет их бороться. Никакой Альберт Нойманн не помешает им любить друг друга до потери пульса. До последней капли крови, стекающей из сердца. До последней одинокой слезинки, скатывающейся по щеке. До последнего "я люблю тебя".