Как собака

— Ты никогда не думал стать настоящим клоуном? Всего на секунду Джереми как будто немного вздрогнул и покачнулся. Он шёл по пошарпанной ограде вдоль набережной, широко раскинув руки в стороны, и держал мяч на голове. Смотря на него, Тэг мог рассмотреть лишь то, как на короткое мгновение уголок его губ едва уловимо опустился вниз. Джереми молчал чуть дольше, чем было положено человеку, который никогда не думает над словами. — Нет, у меня другая цель, — улыбаясь, сказал он мигом позже и слегка подкинул мяч над собой. Тэгу подумалось, что он наверняка свалится в воду, как только подует ветер, и это беспокоило не так сильно, как то, что в этом случае он заберёт его мяч с собой. Вслух он этого не сказал. Возможно, ему просто самую малость хотелось увидеть, как это произойдёт. — Какая? — спросил он вместо этого, пнув камень, лежащий на пути. Он услышал, как тот булькнул и навсегда пропал в море. — Стать настоящим человеком. Тэг хмыкнул, держа руки в карманах. Кажется, он никогда не мог различить, когда Джереми говорил серьёзно. По его мнению, это был бесполезный навык. — Это как? — безразлично поинтересовался он. Джереми пошатнулся и от усердия высунул язык, когда перекатил мяч с одного плеча на другое. Дальше, наверное, не решился. — Когда я им стану, я обязательно тебе расскажу. — Не много на себя берёшь? — усмехнулся Тэг. — Боюсь, что нет, — Джереми просто пожал плечами и перебросил мяч обратно на макушку. Тэг нахмурится. Джереми посмотрел на него, скосив глаза, и доверительно добавил: — Но я действую из лучших побуждений. Тэг хмуро посмотрел вверх, едва повернув голову. Джереми ступал по тонкому парапету так, словно ничто на свете не могло его напугать, а за ним закат ело море. Если бы он не был человеком, то точно чайкой. — Я не понимаю, — наконец буркнул Тэг, смотря себе под ноги. — Человеком быть сложно, не у всех это получается. У меня вот — нет, — Джереми взял мяч в руки, и его лицо вдруг стало задумчивым. Недовольным. Тэгу не хотелось над этим размышлять. До этого момента, это наверняка был лучший день в его жизни. Он прищурился. — И я по-твоему тоже ненастоящий? — спросил он, стараясь не звучать так, словно ответ был важен. Джереми остановился, посмотрел сначала на него, а затем на мяч в своих руках, вздохнул и опустил плечи. Прошло не более минуты, когда он нехотя ответил: — Прости уж, Тэг, но ты скорее собака. — Собака? — сипло выдохнул Тэг, хмуря брови, и сам чуть вздрогнул от того, как прозвучал его голос. Было в словах Джереми что-то такое, от чего противно засаднило рёбра. — Это еще почему? — буркнул он уже тише. Он надеялся, что Джереми этого не заметил. Джереми потупил взгляд, поджав губы, а затем легко спрыгнул на тротуар. — Знаешь, давай об этом как-нибудь в другой раз. Что-то у меня живот разболелся, — протянул он, сложившись на месте, и, прихрамывая почти театрально, быстро засеменил прочь. В глазах Тэга Джереми всегда был ужасным лжецом, и в действительности дело было вовсе не в том, как плохо он умел лгать. Была одна причина, почему ему никто никогда не верил — Джереми всегда врал так, словно хотел быть пойманным. Одним рывком Тэг поравнялся с ним и схватил за рукав локтя, возможно, излишне грубо. — Нет уж, объясни, — гаркнул он и, перед тем, как выпустить руку, от души дёрнул, просто потому, что захотел. Джереми подался в бок слишком неустойчиво и легко, и мимолетная вина коротко царапнула горло тошнотой. Он никогда не замечал, какой Джереми тощий. Джереми повернулся и кисло уставился куда-то под ноги, в прочем, даже не сподобившись дать отпор. Может, это было освещение, может, просто хмурость ему не шла — он редко выглядел таким взрослым. Хотя, возможно, Тэг просто никогда не приглядывался. Смотрелось неправильно. Странно. Прежде, чем оторвать взгляд от асфальта, Джереми сухо разлепил губы. — Ты — как собака, Тэг, — чеканя, повторил Джереми, и в его прямом взгляде виделась враждебность, но не злоба. Как ни странно, какие бы гадости он ни говорил, лицо у него всегда оставалось добрым. — И жизнь у тебя собачья. Как у дворняги. Тэг открыл рот и тут же его закрыл. Он удивлённо уставился на Джереми, а тот уставился на него в ответ, словно искал понимание, но спустя мгновение Тэг сморгнул ступор и ощетинился: — Что ты несёшь? Джереми поёжился, и на секунду его лицо болезненно скривилось, но это выражение исчезло быстрее, чем можно было считать. — А ты сам подумай, — Джереми зябко посмурел и в один миг стал совершенно незнакомым. — Когда ты в последний раз делал что-то не из страха остаться в одиночестве? Волна тихо ударилась о набережную. Шестилетний Тэг пинал пустые жестянки о фонарный столб. В детстве он много дрался. Нынешний Тэг безмолвно застыл, сжав ладони. Ему всегда было интересно, какой минимум слов понадобится Джереми, чтобы устроить драку. Джереми ткнул ему в руки мяч, и это вдруг отрезвило. Тэг опустил голову и ощупал его кончиками пальцев, перестал прислушиваться к собственному пульсу, увлечённо разглядывая трещины на коже. Этот мяч он любил больше, чем весь Порт-Мари. Джереми ничего не говорил, но он чувствовал его цепкий взгляд. Джереми о чем-то думал. Тэг надеялся, что он больше не заговорит, но этого не произошло. — Весь этот цирк с записками и детским садом, — начал он, но замолчал так резко, словно воздуха не хватило. Тэг отказывался отрывать глаза от мяча, чтобы посмотреть, какое у него было лицо. Он услышал, как Джереми вздохнул. Когда он продолжил, звучал иначе. Вкрадчиво и мягко, было чем-то похоже на жалость. — Ты же просто хотел, чтобы мы остались. — Заткнись, Джереми, — предупреждающе шикнул Тэг, но Джереми будто не услышал. Только голос стал жёстче. — Чтобы Габ отказался от своего будущего, чтобы Элоиз осталась одна в пустом доме, чтобы… — Тэг поднял голову и заметил, как глаза Джереми понуро опустились к земле. Он казался расстроенным и уставшим. Тэг знал, почему. Даже когда он сделал все, что было в его силах, чтобы это предотвратить, он уже это знал — несмотря на все усилия, Блюз уже перестал существовать. Все они смотрели друг другу в глаза и притворялись, что следующий матч не станет последним издыханием их дружбы. Какая бессмыслица. Их ничто больше не связывало. Габ любил математику больше, чем любил футбол, Элоиз ждал большой город, ТехНо — большой спорт, Самира была готова снова раствориться в толпе, а сам Джереми даже не знал, куда уезжает, Тэг не знал, зачем, — все это не имело значения, ведь ни Джереми, ни Самира, ни ТехНо, ни Элоиз, ни Габ, ни он сам, — никто из них уже не были командой. Не по-настоящему. По правде говоря, в сознании Тэга, еще с той секунды, когда Габ захотел в Париж. Все самые дорогие ему люди в одночасье решили, что где-то еще им будет лучше, чем с ним, а Джереми, кажется, просто по привычке уходил за компанию. Солидарность, ага. Наверное, он тоже что-то искал. Тэгу было интересно, перестанет ли он носить синее, когда уедет. Продолжит ли сам, когда останется — уже скорее риторика — глупость, ведь эту кофту он носит, потому что он в ней родился. Константа и парадигма, аксиома и так далее. Все его вещи — синие. Весь его мир — синий. И плевать, было ли это взаправду, или всего лишь одна толстовка, две футболки, штаны, кроссовки и мяч, зубная щётка, пара друзей, мелкий город и скрипучая кровать в Риффлере. Это все, в чем он нуждался, и потому эту старую дырявую тряпку он каждый раз зашивал своими руками и гордо звал формой — в ней он был больше, чем просто Тэг. Она делала его частью чего-то большего. Он и забыл, что это всего лишь кофта. Всего лишь Тэг. Банка ударилась о столб с металлическим лязгом. — А вообще знаешь, что, Тэг? Забей, — в поток мыслей снова вклинился Джереми, так и оставив фразу незавершенной. Наверняка он думал о чем-то схожем. — Но вот мой дружеский совет: отпусти их. Так будет лучше. Тэг запрокинул голову, до боли стиснув мяч в пальцах, и увидел небо. Никакое это не небо, — разочарованно подумал он. Это потолок. — Откуда тебе знать? — Тэг уже не мог злиться. Мрачное раздражение пекло внутренности и скреблось в черепной коробке ржавым гвоздём, не находя выхода. Джереми нихрена о нем не знал. Джереми в принципе нихрена не знал. — Можно подумать, ты хоть кого-нибудь когда-нибудь любил. Тэг отрывается от созерцания громадного ничего и мстительно впитывает каждую эмоцию, которую видит. — Что ты имеешь ввиду? — лицо у Джереми как-то сразу сереет, и вид становится жутко преданный, странным образом — во всех смыслах. Ему обидно, но он не обижен. Как и всегда. Это раздражает. — Самира бросила тебя неделю назад, а ты ведёшь себя так, будто тебе плевать. Скажи мне, что это не так, — Тэг искренне хотел задеть — ткнуть поглубже, чтобы тоже помучился, чтобы разозлился, чтобы был повод подраться, — но услышав его слова, Джереми поднял голову и снова стал выглядеть до дрожи и ужаса дружелюбно. Он с облегчением распустил руки, прокатив глаза по дуге, и задумчиво поскреб щеку. Какой же он идиот. — Просто я не тот, кто ей нужен, вот и всё. Так иногда бывает, — Джереми спокойно пожимает плечам, словно это было очевидно. — Это не значит, что она мне не дорога. Я рад, что теперь мы можем дружить. Встречаться с ней, на самом деле, было довольно утомительно, — не то откровение, которое хотелось услышать. Тэг напряжённо думал над этим какое-то время, прежде чем попытаться снова. — А Эстель? Разве она не важна для тебя? Почему ты вообще начал встречаться с другой? — уже не атака. Совсем не то. Тэг почувствовал себя глупо, но раздражение отпустило. Совсем немного. Джереми рассмеялся. — О, Тэг, по тебе видно, что ты совершенно ничего не смыслишь в девушках, — знающе протянул он и смешливо подмигнул левым глазом. Тэг насупился. — Эстелле не нужна любовь — ей нужны развлечения, а ты знаешь, каким скучным я стал после Блюза. Побег от копов даже почти не кажется мне забавным! Тэг подождал, пока Джереми закончит, прежде чем высказаться: — Ничего не смыслю в девушках? В отличие от тебя, я встречаюсь с одной чуть дольше, чем три недели. — Да ла-адно, — с улыбкой протянул Джереми, игриво качнувшись в сторону всем телом. Ухмылка быстро соскользнула с его лица, когда Тэг недоуменно проводил его взглядом. Джереми попустил удивление и серьёзно прищурился, вперив пытливый взгляд куда-то промеж глаз Тэга. Тэг напружинился, приготовившись к любой возможной обороне. Стало очевидно, что Джереми планировал посвятить вечер пыткам. — Почему ты влюбился в неё? — вдруг спросил он, впиваясь бесцветным взглядом. В вопросе не было интереса. Каждый раз, когда он о чем-то спрашивал, он смешно вытягивал губы. Тэг моргнул дважды. — В Элоиз? — глупо переспросил он, вздернув брови. Джереми продолжал молчать, и только спустя время Тэгу в голову пришла мысль о том, что он ждёт ответа. Он прочистил горло и медленно опустил глаза. — Элоиз, — девушка, которая любила держать его за руку. Как ни странно, думая о ней, он всегда вспоминал её синяки. — Она надёжная, — тихо выдохнул он себе под нос. Это чистая правда. — Когда она на воротах, мы не… — Нет, Тэг, — Джереми оборвал его на полуслове. Во всей его позе сквозил укор. — Не говори об игре. Не говори о команде. Говори об Элоиз, — Тэг выпрямился, и, должно быть, на его лице отразилось растерянность. Он молчал. Джереми посмотрел неуклонно и как-то строго. Во взгляде читалась тоска. — Ты бы полюбил цвет, просто потому что она его любит? — Чего? — Тэг поднял взгляд от чужих кроссовок. Джереми смотрел пусто, его голос оставался тихим и повседневным, он совершенно не растягивал слова. — Какие глупости ты делал, просто чтобы её рассмешить? Ты бодрствовал по ночам, чтобы не оставлять ее в одиночестве? Ты хоть замечал, какая она красивая? Тэг стоял на набережной и держал в руках старый потрёпанный мяч. Море дышало где-то за перилами, солнце тонуло за горизонтом. В небе догорал август. Джереми неотрывно наблюдал за тем, как из его ума ускользает ясность. Мысли путались в мозгу, как влюблённые черви, и Тэг ощутил, как весь мир разом накренился куда-то в бок. Потому что слова Джереми абсолютно ничего для него не значили. Горло сковала судорога, когда он открыл рот, чтобы что-то ответить. Что-нибудь. Про Элоиз. Он знал, Элоиз — симпатичная. У нее карие глаза. Это важно? Что он сказал? — Ты не можешь ответить потому, что этого никогда происходило, — сухо констатировал Джереми. — Ты не влюбился. Она тебя приручила, — слова звучат в ушах громче, чем были на самом деле. Оглушают. Едва ли Джереми говорит в пол голоса. — Ты для нее единственный, а на её месте мог бы быть кто угодно, — Джереми делает шаг ближе, и кажется угрозой. Он выглядит неизбежно. — И вот так ты и проживёшь всю свою жизнь, Тэг, — еще шаг. — Все от страха, — Джереми хмурит брови, кривит рот, как будто от недовольства. Как будто от отвращения. Он очень близко. — Как собака. Они стоят почти нос к носу, и Тэгу абсолютно нечего сказать. Джереми дышит глубоко и ровно, как море, и смотрит во все глаза. Все еще не злоба, но обида ни весть на что, и его снова хочется ударить, просто потому, что у него нет никакого права на этот взгляд. Он не следит — ковыряет, и это, наверное, самое интересное занятие на свете, потому что он не отрывается ни на секунду, даже чтобы моргнуть. И этот взгляд совершенно другое, ни на что не похожее, потому что Джереми не просто смотрит и видит, он знает. Он знает про Тэга больше, чем Гэб, больше, чем Элоиз, чем его отец, — очевидно, — да кто угодно. Пусть он сам. И это противно. Несправедливо. Тэг ничего не знает про Джереми. Джереми моргает. Его лицо разглаживается, он выглядит выдохшимся. С таким выражением люди обычно выключают свет и ложатся спать, но Джереми смотрит из-под полуприкрытых век еще один раз, кладёт руки ему на плечи, закрывает глаза. Встаёт на цыпочки. Мяч выскальзывает из рук, но Тэг осознаёт это только в тот момент, когда слышит, как он ударяется о землю. Джереми дышит ему в щёку. Джереми его целует. Тэг не чувствует, скорее просто отстраненно понимает, и это даже не совсем поцелуй — не по-настоящему, хотя Тэг прежде и не задумывался, что можно называть поцелуем, а что нельзя, почему-то он уверен — это не поцелуй. Он стоит с широко распахнутыми глазами и смотрит даже не на Джереми — куда-то мимо, хотя он прямо перед ним, и его волосы задевают лоб, он пахнет чем-то ржавым и травянистым. Это так глупо. Таких рыжих Тэг не выносит. У Джереми кривая улыбка и плохие шутки почти через раз, и Тэг не смог бы назвать его даже симпатичным. Они уходят с пляжа, и штанины у него всегда мокрые и в песке, потому что он еще и дурак, у него оценки хуже некуда, у него по серьге в каждом ухе, и ему никто не разрешал приближаться. Желчь плывёт в мозгу, мир кружится, и Тэг полностью перестаёт понимать. Джереми к нему лезет, и в душу и в голову, и дышит в щеку, и это мерзко потому что сейчас все еще слишком жарко, хоть и август, конец лета. Конец. И от этого так обидно, что хочется выть. Джереми сам сказал, что люди расстаются, а теперь лезет. Гадость. Пошевелиться не хотелось и не моглось, но Тэг мечтал о том, чтобы вылезти из кожи и незаметно уйти. Чтобы когда Джереми решит, что уже достаточно, его уже здесь не было. Чтобы больше никогда на него не смотреть. Джереми ведь такой умный, все знает и понимает, он добрый, думает о будущем, сдаёт пустые жестянки, подрабатывает флористом, такой внимательный и милый, все его любят, и он может добиться всего, чего пожелает, и Тэг за него искренне счастлив, так что пусть доигрывает финал и катится к чертям, Тэг о нем и не вспомнит. Будет вспоминать только самое худшее. И эта мысль почему-то кажется такой страшной, что хочется просить прощения. Будто Джереми мог бы услышать, о чем он думает, он же так близко. Почти у него в голове. Тэгу сводит челюсть, и колени вдруг кажутся ненадежными, в горле скребется. Никогда больше не увидеть Джереми, никогда больше с ним не сыграть. С Джереми, шустрым и ловким. С Джереми, смешным и красивым. С Джереми. Они уходят с пляжа, и штанины у него всегда мокрые и в песке, потому что он первым бежит доставать мяч из воды, он столько всего знает, Тэгу интересно, почему он проколол уши. Зачем приблизился. Джереми мог бы разбить каждую витрину в этом городе, и Тэг бы ему это простил. Пусть только носит синее. Тэг больно бьётся носом о лицо Джереми, когда расхлябанно и неуклюже дёргается вперед. Джереми тяжело опускается на пятки и сгибает колени, задирает голову, беззвучно выдыхает удивление. Наверное, ему тоже больно, неудобно, он заламывает шею и мелко и шумно дышит, но это он первый начал. Странным образом Тэгу хотелось его раздавить, прижать к себе так сильно, чтобы ничего от него не оставить, вытрясти дух, переломать кости, заставить исчезнуть. И Тэг держал его в своих ладонях аккуратно, как воробья, но в его шею вцепился так, словно глотал намерение придушить. Джереми совсем не сопротивлялся. У него были тёплые губы, холодные пальцы — Тэг почувствовал их касание где-то над воротником, загривок встал дыбом, голова закружилась. Джереми стукнул его лбом, когда выпрямил ноги, но целовать не перестал. Он перехватил его болезненный звук, оторвался и поцеловал снова. Джереми не обижался, ничего у него не просил и не спрашивал. Дышал его грустью, пах чем-то знакомым, — наверное, он просто впитывал в себя все места, в которых бывает, — был мягким и совсем рядом, Тэг жмурился с закрытыми глазами, вертел головой, ненавидел прощаться и не умел. И парадоксально Джереми все еще был здесь, но Тэг уже по нему тосковал. Он знал, что никогда не поцелует его снова. Сыграет с ним всего пару раз. Что бы ни было на уме у Тэга, Джереми так или иначе оставалось все равно. Он доверчиво притерся поближе, улыбнулся в поцелуй и смешливо высунул язык — Тэг вздрогнул, когда он мокро тронул его в губы и быстро исчез, и Джереми весело фыркнул, клюнув его в щеку кончиком носа. Тэг недовольно промычал и мстительно мазнул языком в ответ, но Джереми беззвучно рассмеялся, и их языки вдруг встретились. И еще раз. И еще. Они неумело и звонко стукнулись зубами, когда Тэг открыл рот, Джереми глухо хихикнул и лизнул его в десны. Его язык был горячим и скользким, и наверное это должно было быть отвратительно, но Тэг вдруг явственно ощутил, как сильно замёрз. Лицо пекло от ушей до кончика носа, пот лился по позвонкам, кровь жгла виски, а он мёрз. Горел заживо и все-таки мёрз. Он был похож на август, он был морем, пытающимся съесть солнце, мысли-чувства, завязанные в узел, и это опять так глупо. Все на свете вдруг стало про Джереми. Он плавился в каждом месте, где они соприкасались. Джереми перед глазами, пальцы Джереми на затылке, язык Джереми у него во рту, Джереми у него в голове, и все было на своих местах. Мир замылился и стерся, стал совсем незначительным и нематериальным. Джереми подался вперед, хоть ближе было и некуда, наступил ему на ноги, но так и не удосужился отойти, и внезапно почудилось, будто они склеились от мысков до макушек, словно они одно целое, недостающее. Тэгу было любопытно, заметит ли Джереми, что у него не хватает зуба. У Джереми не хватало. Его слюна наполняла рот, его дыхание оседало в лёгких бронзовой пылью, этот звук хрипотой резонировал в ушах, и Джереми в нем внезапно стало больше, чем всего остального. Был Джереми, и только потом мозг-сердце-легкие-печень-почки. Он был необходим, больше, чем ноги и руки, больше, чем мяч и отец, больше, чем Элоиз-Габ-кто-угодно, без разницы. Джереми вдруг показался самым настоящим, объективным и правильным, константа-парадигма-аксиома, все до него обман и фальшивка, недореальность, иллюзорное, бредни, не его и не для него. Он не помнил, любил ли Джереми до этого момента. А Джереми? Джереми медленно отстранился, и в какой-то слепой глупой ласке, туманно разлепив веки, Тэг по инерции качнулся следом. Между ними протянулась вязкая слюна, и Тэг завороженно пронаблюдал за тем, как она обрывается, как язык Джереми скрывается за сомкнутым ртом. Джереми не открывает глаза, и его ресницы дрожат, когда его руки обнимают шею, когда он снова становится ближе и целует одними губами, нежно и мокро, почти так же, как в первый раз. Тэгу хорошо и легко, он спокоен и почти влюблен. Он не знает, как цвет у Джереми любимый, но очень хочет узнать. Потом не было и не будет. Становится ощутимо холоднее, когда руки Джереми ускользают, и это чувство чем-то похоже на отчаяние. Джереми отдаляется в последний раз, и лицо у него такое умиротворенное, почти счастливое, безумно красивое. Джереми смотрит на него, и глаза у него синие. Зрачок — нефтяная клякса в бескрайнем море. Огромная лужа из ничего. Вечер на потолке. — Ты зачем это?.. — сипло хрипит Тэг, когда молчание становится слишком долгим. Он сам не знает, о чем спрашивает. Взгляд у Джереми тает, но он вдруг улыбается так мягко, что у Тэга перед глазами пляшут искры. Он не знает, каким несчастным выглядит со стороны. Джереми набирает полную грудь и выдыхает озорство. Абсолютно напускное. — Прости уж, Тэг, ты выглядел как парень, которому просто необходим поцелуй, — говорит он и будто невзначай гладит по голове. Утешает. Улыбка косо сползает вниз, когда Тэг поднимает взгляд, он натягивает ее обратно. Отдергивает руку. — А ты знаешь, какой я добряк. Он делает шаг назад, и еще один. И еще. Тэг провожает его пустым взглядом. — Я пойду, еще прогуляюсь, — бросает через плечо и перебегает через дорогу, по пути поддевает мяч ногой, пинком отправляет его в руки Тэгу. Он ловит и не чувствует. — Я чур сплю на койке Но! — кричит Джереми и юркает в ближайший переулок. Пропадает. Не прощается. Тэг смотрит вслед и вдруг сухо осознает, что он пытался ему сказать. На ее месте действительно мог бы быть кто угодно. Тэг ощупал мяч пальцами, и его затошнило. Внутри развернулась пустота. Громадное ничего глотает все, что остаётся от Джереми, привкус его слюны во рту ощущается чужеродно. Он повернул голову и посмотрел за перила, туда, где клубилось и жило море. Чайки кричали у самых облаков, пока солнце захлебывалось и доживало последние минуты, больше не грело. Тэг все еще ничего не знал о Джереми. Он залез на ограду и постарался встать прямо, поставил мяч на голову, расставил руки широко в стороны и шатко пошел вперед. Метров через пятнадцать поскользнулся и упал в воду. Она была холодной, как пальцы над воротником, и тоже пахла чем-то ржавым. Когда он доплыл до ближайшего пирса и вылез на берег, уже стемнело. Тэг поплелся дальше, капая на асфальт. Он не помнил, когда в последний раз говорил с кем-то по душам. Хотелось вытащить Габа на прогулку, хотелось пойти к Акуле, хотелось снова покидать камушки с Бэном, хотелось открутить Джереми голову и попинать с ним мяч. Хотелось обнять Элоиз, просто из чувства, что следующий раз будет последним. Тэг отряхнулся перед лестницей на корабль. Вообще, много чего хотелось, но первым делом Тэг все равно прошмыгнул в прачечную, стащил чистое полотенце и тихо прокрался в душ. Больше всего хотелось перестать пахнуть как мокрая псина.