Не ангел

Серёжа был уверен, что демонов не существует. Удивительно, учитывая, что в ангелов он верил. Да и как в них не верить, когда родители при жизни всё время говорили, что те присматривают за ними? Присматривают, да, конечно. Они зорко смотрели, как погибли в автомобильной аварии старшие Разумовские, как хулиганы обижали собак и кошек, когда им надоедало обижать детей помладше да послабее, когда били самого Серёжу. В существование ангелов рыжеволосый верил, но в то, что им есть до них всех дело? Нисколько. Когда в его жизни появляется Птица — он обижен. Обижен и зол, и нисколько сперва не хочет слушать, что Птица такое. Тот похож на него, как две капли воды — только старше, но взгляд и осанка явно кричат о том, что таким Разумовский не станет. Он из тех, кто поумнее, да послабее, в его глазах нет решимости, только тлеющие угольки былых надежд на светлое будущее и злое одиночество оставленного на произвол судьбы маленького ребёнка. Но Птица — не ангел, скоро понимает Разумовский. Он не будет смотреть и ждать. Он будет действовать. Довольно скоро об этом узнают и хулиганы.

***

Становясь старше, Разумовский начинает задумываться над тем, реален ли его странный крылатый друг. Птица никогда не был замечен кем бы то ни было, кроме него самого. Но когда тот вмешивается, очевидно, происходят вещи, на которые сам Серёжа не способен. У Разумовского куча планов и мыслей на будущее, робкая пока ещё дружба с Олегом, он не уверен, будет ли новичок столь добр к нему, когда пообвыкнется и узнает от других о его репутации, которая за два года в детдоме стала хуже некуда. Серёжа не ждёт, что его заберут новые родители. Он едва помнит лицо матери и голос отца — и это всё наследство памяти, которое ему достаётся, но он знает, что других ему не нужно. Всё, что ему нужно — не быть один на один с этим миром, и Птица даёт ему это с лихвой. Его иногда пугает, в какие ситуации они оба попадают. Иногда он просыпается от кошмаров, что его новый знакомый с животной фамилией сгорает в огне, как те хулиганы, обижающие собаку и собирающиеся напасть на него. Он лишь недавно вспомнил, что произошло в тот день, но если бы он сразу бы помнил — было б не очень хорошо. Не сыграл бы достоверно удивление и шок. Подозрительное поведение, попытки объяснить — это бы рассорило его с Птицей, да и довело до проблем с законом или комнаты в психиатрической лечебнице. Девочка-старшеклассница только недавно вернулась оттуда обратно в детдом, и Серёжа всё ещё помнил, как разительно поменялась смутно запомнившаяся ему улыбчивая и яркая девушка, словно застыла во времени, как восковая кукла с остекленевшим взглядом, медлительная и отдающая страхом. Он, которого и так считали чокнутым, сильно боялся попасть туда же и измениться. Потерять себя. На Птицу за тот инцидент он почти не злится. За сокрытую память — да, но хулиганы? Он вспомнил не только конец происшествия, но и то, какую угрозу несли ему самому мальчишки, и он… почти благодарен за спасение. Он просто боится, что Птица в похожей ситуации снова выберет что-то более жесткое и радикальное, даже если будет возможность пойти путём меньшей крови. В конце концов, Птица — не ангел. Но он присматривает за ним.

***

Волков застревает с ним надолго — понимает Серёжа вдруг спустя годы. Возможно, даже надольше — думает он, боясь надеяться на «навсегда». Олежа — хороший друг. Упрямый, игнорирующий слухи и шёпотки, сильный, смелый и такой же горящий огнём справедливости, как и сам Разумовский. Птице он нравится и не нравится одновременно, потому что вроде как и Птенца защищает, а с другой стороны — внимание и время теперь приходится делить. Разумовским приходится делиться. Птица не измеряет всё жадностью, но он хищным собственничеством уже решил, что Серёжа — его. Олег не догадывается, что Птица не воображаемый, а потому особо и не думает, как к нему относиться. Иногда он шутит, что Серёже бы пошли крылья его двойника с рисунков, которого тот величает «Птицей» и искренне не понимает, почему его друг краснеет от подобных слов. Серому четырнадцать, и он не может не думать, какие же крылья его личного демона на ощупь.

***

Серёже девятнадцать, у него в крови — несколько энергетиков, да и в первой половине дня он успел выпить две чашки крепкого кофе. Четвёртая в его жизни сессия, вторая без Олега, кажется бесконечно сложной, такой, что даже с его склонностью к программированию и постоянными словами преподавателей о его уме и, как бы иронично не звучало, разуме — он не справлялся. Дедлайны, горящие долги. Он ещё так некстати заболел прям перед, не слабо, выпав из жизни на две недели, что тоже сыграло свою роль. Поэтому пришлось с остатками ОРВИ и с почти полным отсутствием сна догонять то, что он упустил вместе с бесценным и столь скоротечным временем. Голос адекватности и разумности в лице Птицы он не слышал, так ещё и запретил под страхом вечной обиды себя подменять, чтобы заполучить хотя бы пару часов сна. То ли хотел всё сам сделать, принципиально, то ли наказывал сам себя за прошлую болезнь. Серёжа вообще не любил болеть, особенно, когда Олега не было рядом. Друг и его забота делали болячки терпимее. Он ненавидел быть слабым в глазах Птицы, особенно последние пару лет, даром, что тот прекрасно знает, какое человеческое тело хрупкое. Ходил в итоге, не подавая виду, что простудился, пока это не ударило его в спину и не накрыло с головой, как лавина. Да так, что и за лекарствами не сходишь — кое-как пытался функционировать тогда, отпираясь от помощи. Пока Птица не психанул, и не сделал всё сам. И лекарств раздобыл, и дома запер до хотя бы какого выздоровления, и в крылья укутывал, грея, и мысли у Разумовского бежали куда-то явно не в сторону универа и программных кодов. Зато сейчас у него было рабочего настроя очень и очень много. Как и энергетика в крови. Чересчур. Когда мир внезапно завращался и будто бы сузился, Серёжа даже не заметил. Когда предметы вокруг, такие далёкие, стали неожиданно давить — он смутно напрягся, но не задумался. Появившийся вдруг звон в ушах игнорировать он уже не смог, как и нежданный-негаданный приступ тревоги, заставившийся сердце забиться ещё быстрее, чем заставлял его биться энергетический напиток, а лёгкие сжаться. Он почти испугался Птицу, когда тот появился. Смазанное зрение восприняло его как простое чёрное пятно, и во всём окрашенном в серый мире чернильной кляксой виднелись очертания чужих крыльев. К ним добавились росчерки рыжих прядей, когда Птица склонился над Разумовским, что и сам не заметил, как оказался сидящим на коленях, обхватив себя руками. — Что-то ты расклеился, Разумовский, — заметил Птица насмешливо и словно ненароком. Затем, не получив возмущённого ответа — или вообще какой-либо реакции — склонил голову набок, замешкавшись. До него дошла вся серьёзность ситуации. Когтистые руки осторожно прикасаются к щеке, Птица ругается на старинном языке, который Серёжа не знает, но уже слышал от него много раз, и рука у щеки исчезает, чтобы вынудить Разумовского силой расслабить хватку на собственных предплечьях. Серёжа смутно ощущает это, всё ещё не способный толком дышать. — Посмотри на меня, Птенец. Давай-давай, — голос Птицы — командный, но неожиданно мягкий врезался в уши, но Серёжа не мог найти в себе силы, чтобы выполнить чужую просьбу. Птица сделал это сам, рукой подхватив под подбородок и направив чужое лицо и взгляд на себя. — Смотри. Слушай. Мы пройдём через это вместе. Давай, пять вещей, которые ты можешь увидеть. Горло Серёжи хватает спазмом, но он всё-таки роняет едва слышно: — Ты… — голос хриплый, тихий. — Ноутбук. Тетрадь. Часы. Рисунок. — Молодец, — хвалит его демон, гладит рукой по волосам. — Четыре, которые можешь потрогать. — Одежда. Пол. Твои руки… — Ещё одна, Серёж, — подталкивает его к ответу Птица, но Серёжа мешкает, прежде, чем робко продолжить: — Крылья? Птица издаёт странный смеющийся звук. — Крылья, — повторяет он. Серёжа кусает губы и жмурится, что есть сил. Жалуется тоскливо: — Мир… громкий… — Я говорил тебе не пить так много энергетиков, — ворчит Птица. — Три вещи, что можешь услышать. — Твой голос. Звук часов, — Разумовский задумывается. — Сердцебиение. Птица едва заметно вздыхает — ещё бы тот сердце собственное не слышал бы, столько дряни выпил-то. — Две вещи, запах которых… — Ты, — перебивает его Разумовский, всё ещё слабый голос звучит неожиданно громко. — И кофе. Но ты больше. Ты такой реальный сейчас. — Это не повод пить ещё больше энергетиков, хорошо? Так, на будущее, — замечает пернатый, хмурится. Стучит когтем осторожно по чужому лбу. — Остался вкус. Птенец? Серёжа молчит долго — вечно, как ему кажется самому. Но Птица такой реальный сейчас, он всегда был таким для него, но сейчас он был словно встроен в реальный мир, и Серёжа сейчас чуть не хлебнул порядком панической атаки, так что… Он целует чужие губы, ощущая, как демон, почти не теряясь, прижимает его к себе, и Серёжа касается чужих крыльев, ловя собственным телом чужую дрожь. На вкус чужие губы нисколько не отдают огнём. Перья, кажущие острыми, оказываются неожиданно мягкими и податливыми для Серёжи. Птица не ангел, и Разумовский это знает. И хорошо. Серёжа сам не святой.