В июльскую ночь на Балтийском заливе

Пора бы покопать, я заношу кирку

Блокчейн не при делах, но я вот-вот войду в крипту

Крипота!

И где-то святые мощи там

Я брал у неба в долг

Так что теперь настало время платить по счетам

— 11 —

      Мирон выходит из портала ровно там, где и предполагал, у подножья лестницы, ведущей в хозяйские комнаты: кабинет и спальню.       Здесь, в загородном доме Карелина, укрытом от посторонних глаз наслоенными пологами отражающих и защитных чар, он всегда ощущает себя в полной безопасности. Поэтому даже не утруждается сканированием пространства. Так повелось изначально, едва Птичий Пепел только решил обосноваться в глухом лесу, на границе с Карелией. И пусть на первых парах сам Светлейший над чудаковатым выбором любовника посмеивался, в те годы было модно иметь двухуровневые квартиры в пентхаусах новеньких элитных жилых комплексов, со временем сумел оценить и уединенность, и живописные пейзажи, и плотную, с вкраплением редких звуков леса тишину, что баюкает по ночам звезды.       Светлейший знает здесь каждый уголок, каждый клочок земли, ему знакома каждая веточка и цветок раскинувшегося вокруг коттеджа маленького садика, посередине которого, весело журча, бьёт ключик с живой водой. И каждая частичка этого особенного мира, выстроенного Верховным Некромантом для жизни с его любимым Мироном Яновичем, перед этим самым Мироном Яновичем трепещет и приклоняется, словно понимая: кто владеет сердцем Хозяина, тот и сам в праве считаться владельцем. Вот почему в этом очаровательно живописном местечке нет для Светлейшего никаких опасностей и угроз. В личных владениях Птичьего Пепла, грозного и опасного колдуна-некроманта, двери сами почтительно раскрываются перед Мироном, охранные заклятия, способные играючи пытать и убивать, ласково проходятся по щекам и шее тёплым ветерком, лишь немного щекоча и проверяя: тот ли, настоящий ли? А многочисленные артефакты приветствуют чужеродную магию мягкими голубыми искрами, ничуть не опасными, любовно рассыпающимися под его шагами, чтобы подсветить дорогу в полумраке.              Зная и чувствуя все это Мирон не раздумывает: он смело ступает на лестницу, поднимается на второй этаж. Ноги сами несут его туда, к источнику некротической магии, месту, где семь дней и семь ночей должен восстанавливать свои силы новый Кощей. Его любимый Славка.       Привычная, льнущая к нему магия, и умиротворяющая обычно тишина на этот раз играют с ним странную шутку: Мирон не замечает, как из переплетенных в полумраке теней отделяется едва светящаяся голубым фигура и встаёт перед ним, словно взявшись из неоткуда. — Добрый вечер, Светлейший Оксимирон, — произносит незнакомый женский голос. — Вы рано пожаловали, Славушке ещё пять суток не встать.       Мирон, чья магия до сих пор молчала, не предупредив его о посторонних силах, едва не взвизгнул от неожиданности, уперевшись взглядом в кукольно-идеальное лицо уже более чем сто лет как упокоенной Флоры Дахановар. — Ну полно Вам, Мирон Янович, — холодно улыбнулся дух, — с чего это моя магия посторонняя? Присмотритесь получше, пока есть такая возможность. Поищите семейное сходство. — Флора! Это действительно Вы! — вглядевшись в бледное, фарфорово-тонкокостное лицо, с уверенностью произносит Мирон. — Я даже не хочу знать, как Вам это удалось и где сейчас прибывает сознание Дарела. Просто ответьте, зачем Вы здесь? — Мирон Янович, дорогой мой, Вы ведь очень сильны, неимоверно прозорливы и чрезвычайно талантливы! Но беспокоитесь не о том. Подумайте хорошенько, неужели не догадаетесь сами? — едва приподняв уголки губ в намёке на улыбку, вместо ответа произносит Флора.       Мирон изучает её лицо, ни разу прежде не виденное им тет-а-тет, лишь мельком, издалека, на балах и в модных салонах ещё царской России. Одна из глав клана Дахановар, она, поговаривали, погибла защищая своего сына, добровольно приняла смертельное для Киндред заклятье на себя, лишь бы родной ребёнок остался в безопасности. Заплатила жизнью за жизнь.       Мирон в задумчивости оглядывает лицо, обрамленное русыми, тяжёлыми кудрями, точечные скулы и разрез глаз. Припоминает некоторые факты и догадка, мелькнувшая на периферии сознания мгновенно обретает жизнь, сформировавшись в определённый и чёткий ответ. — О, Моргана! — шепчет Мирон, не в силах сдержать эмоции от сделанного открытия. — Славка и есть Ваш ребёнок! Ваш и господина де Альбера! Все те портреты и барельефы, что дошли до наших дней, это лишь искусно подделанные образы, заменившие воспоминания о том, как же в действительности выглядела Славкина матушка. — Я рада, что мне не придётся растолковывать этот момент, Мирон Янович, — кивает Флора. — Теперь давайте к делу, у меня и правда не так много времени. Цель Вашего визита ясна, и, если начистоту, не особо мне нравится. Славушке хорошо бы набраться сил и только после этого проводить ритуал. Но и не впустить к нему я Вас не могу. Даже родная мать, готовая оберегать трансформационный переход от человеческого величия к истинному бессмертию, не может противиться силе истинной любви. А Вы, как бы я не хотела это признавать, предназначены ему по судьбе.       Светлейший Оксимирон, не привыкший к подобным отповедям, в первые несколько секунд замирает и не сразу находится с ответом. Воплощенная из Сумрака и теней госпожа Дахановар, даже в посмертии, выглядит холодно и смотрит надменно. — Послушайте, ну мы же с Вами вовсе и не знакомы лично! — наконец произносит Мирон. — Откуда столько недоверия и неприязни? — Вы, Мирон Янович, неоднократно допускали оплошности, последствия которых едва не угробили моего единственного ребёнка! Думаете, если я мертва, мне ничего из этого неизвестно? Сколько раз он рисковал жизнью, сколько магических сил потратил, через какие испытания только не проходил, лишь бы добиться Вашего расположения, малой толики внимания. Он ведь и на путь Мастера Смерти согласился только чтобы: «Мирошку моего поберечь подольше». И вот, терпеть его жизнь снова в Ваших руках. Будьте добры, зарубите себе на носу, если надумаете его предать, последствия будут фатальны и необратимы. — Я уже говорил Кристофу и Вам повторю, для меня нет дороже и ближе и любимее существа, чем Слава, — вложив в свои слова всю искренность, на которую только способен, произносит Мирон. — И я знаю условия. — Хм, — вздыхает Флора, словно раздумывая над чем-то. — Это Вы полагаете, Мирон Янович, будто бы что-то знаете. Однако, у каждой инициации, как и у каждых Кощея и Иголки, свои награды и испытания. И мне действительно очень хотелось Вам пожелать, чтобы мой мальчик своей силой и талантом получил, выторговал, сговорил для вас обоих, что получше… — Чем досталось Вам и господину Де Альберу? — подняв бровь, не без интереса уточняет Мирон.       Флора меняется в лице и Мирон понимает, что если и не попал в цель, то находится очень близко от истины. Значит, настоящие родители Славы, каждый по-своему, действительно пожертвовал собой, своими силами и возможностями, ради лучшей доли для своего единственного ребёнка. — А Вы и правда весьма прозорливы, Мирон Янович! Приятно, что сын в этом не ошибся. Холодный, расчётливый и умный спутник поможет ему править долго и мудро. — Таково Ваше материнское благословение, госпожа Дахановар? — интересуется Фёдоров. — Мое мнение, как и пресловутое согласие, в данной ситуации не играет ни малейшей роли, Светлейший, — с сожалением произносит Флора. — Я и при жизни не смогла донести до Славушки, с кем он связался, а теперь-то уж и вовсе поздно. Если хотите, можете думать, что мы примирились с выбором сына. Столько всего он вынес ради вашей взаимности! А теперь и сама Смерть благоволит созданию этого союза, а если так, встать на пути завершения ритуала никому не под силу. Главное, чтобы Вы сами нашли в себе решимость дойти до конца. — И угрожать не станете? — совсем уже расслабившись, с иронией спрашивает Мирон. — Обещать казни Египетские на мою голову, например? — Что может бесплотный дух, которому из милости даровано следить за перерождением собственного ребёнка в божество, может противопоставить воли Изначальных Сил и самой Судьбе? — глядя ему в глаза, обманчиво мягко произносит Флора. — За допущенные промахи и ошибки Вас судить будут Изначальные Силы, так что, будьте повнимательнее. А теперь, идите, куда собирались. Надевайте кольцо, проходите в Кадаверциан и ложитесь с ним спать на весь оставшийся срок. Коли уж поняли, наконец, что такое неистребимая необходимость быть рядом с тем, кого любишь.       Произнеся последнюю фразу, Флора Дахановар, некогда одна из сильнейших правительниц среди всех кланов Киндред, вновь отступает в тень и растворяется, будто и не воплощалась с шестого слоя Сумрака. Мирон вздыхает. Сейчас он очень остро осознает и правдивость фразы, будто всё горе от ума, и справедливость оказанного ему холодного приема.       Если бы мирозданию было угодно, и у Мирона каким-то образом появился сын, он непременно и совершенно точно не желал ему такой истории, как та, что на протяжении многих лет связывает Светлейшего Оксимирона с Птичьим Пеплом. Спор, предательство, честность, надежда, жертва, соревнование, избегание своих чувств, разлуки, громкие ссоры и невыносимо сладостные примирения, в их отношениях было всё это. И несмотря ни на что, Слава упорно не соглашался сходить с выбранного однажды пути, всеми правдами и неправдами добиваясь взаимности. Мирон думает, не будь рядом с ним этого упорного, порывистого, целеустремлённого и страстного мужчины, он бы давно издох от скуки и сам бы ушёл на шестой слой Сумрака. Или был бы вероломно убит недругами, сумевшими обставить ситуацию как несчастный случай. А быть может свихнулся бы от горя, в одиночестве переживая уход близких товарищей в вечность. К счастью, они обрели друг друга, сколько бы он сам этому воссоединению по глупости и от малодушия не мешал.       Стоя у дверей спальни, где смертным сном спит его суженный, он уверен в принятом решении на все сто процентов. Как бы там дальше не пошло, и что бы из их союза не вышло, он больше никогда, ни в одной системе координат, не хочет существовать без Славы.       Мирон снимает с цепочки кольцо, надевает на безымянный палец правой руки и прикладывает ладонь к запечатанным охранными заклинаниями распашным дверям. Створки расходятся плавно и бесшумно, пропуская его внутрь, и так же неслышно закрываются за спиной Светлейшего. Вспыхивают и гаснут печати, вновь активируя заклятия.       Больше сюда никому хода нет.       Внутри — знакомый интерьер, обстановка без сюрпризов. Мирона, ожидавшего вполне чего угодно, это успокаивает.       Большие французские окна, расположенные вдоль правой от входа стены, плотно закрыты светонепроницаемыми шторами. Рабочий стол Некроманта оставлен в беспорядке. Среди книг, реактивов, держателей с колбами, записок, стикеров с напоминаниями и мелких магических артефактов, подмигивает, находясь в спящем режиме, не закрытый впопыхах ноутбук. Кроме прочих вещиц Мирон видит блокнот, из которого Славка вырвал лист, чтобы отправить ему записку. От этой маленькой, но такой яркой детали, символизирующей одновременно ответственность и заботу, у Мирона слегка ноет в груди. Карелин торопился, спешил, чтобы уложиться во временные рамки трансформационного перехода, но обещание своё исполнил, побеспокоился о комфорте Светлейшего.       На стоящую поодаль кушетку, поверх разномастных подушек брошены планшет и пиджак. Книжные шкафы и витрины с артефактами, стоящие вдоль противоположной стены, напротив, находятся в полном порядке. Они освещаются встроенной подсветкой, яркости, впрочем, имеющей мало. Но этого скромного света достаточно, чтобы разглядеть бесценные фолианты, хранящиеся за магически заговоренным стеклом. Абы кому доступ к раритетам заказан.       Мирон проходит через кабинет дальше, ко вторым дверям, ведущим непосредственно в опочивальню. Он замирает лишь на минуту, позволяя себе очистить голову и настроиться на ровный поток некротической энергии, ощущаемый им из-за двери. Как только Сила, хозяйничающая в замкнутом магическим контуром пространстве, распознаёт исходящие от Светлейшего эманации, двери открываются без каких-либо внешних действий. Мирон окидывает голубоватый полумрак комнаты взглядом. Здесь в дизайне и обстановке хозяйничает лаконичный скандинавский минимализм. Мебели в комнате почти нет, шкафы и полки скрыты за стенными панелями, окна задернуты плотными шторами, камин не горит, а кровать, частично скрытая балдахином, идеально застелена и совершенно пуста. Убедившись, что в настоящей реальности нет и намека на происходящий здесь ритуал, он находит свою тень и шагает сразу на четвёртый слой сумрака.       Здесь спальня выглядит несколько более старомодно и обжито. Стены отделаны шелковыми обоями, рамы тяжёлых зеркал покрыты толстых слоем позолоты, а ковры, устилающие натертые мастикой паркетные полы, поражают своими орнаментами. В камине, несмотря на середину лета, весело потрескивая поленьями, горит огонь, на пуфе, стоящем между креслами, чуть поодаль от огня, дремлет Филя. Кот, явно заметивший появление Светлейшего, не ведёт даже ухом, всем своими видом показывая, что со стороны магии некроса, претензий к внезапному вторжению не имеет.       Огромная постель здесь занимает добрую треть комнаты. Мирон хорошо помнит, как впервые увидев это воистину королевское ложе, потерял дар речи. Без шуток, просто открыл рот и не смог вымолвить ни слова. Впрочем, в тот раз они со Славой особо и не разговаривали. Карелин умел удивлять не только внушительными масштабами своих идей и владений, но и ювелирно тонкими ласками, вызывавшими несдержанные, полные страсти стоны.       Фёдоров вдруг думает, насколько же в действительности бесконечно далек был от понимания ценности всего, что получал лишь по мимолетно высказанной прихоти, внезапному капризу. Он качает головой, снимает с себя ботинки, носки и пиджак, оставаясь в слегка измятой розовой рубашке и брюках из тонкого светлого хлопка. Через минуту к небольшой кучке вещей добавляется ремень, часы и личные обереги. Наконец, полностью освободившись от всего лишнего, ступает на ковёр. Ощущая нехарактерную для себя внутреннюю робость, Светлейший, приблизившись к постели, острожно сдвигает полог.       Мирон, предполагал, что готов ко всему. По крайней мере, старательно убедил себя в этом, и настроился на совершенно любую некротическую хтонь. Он понятия не имел, как будет выглядеть трансформационный ритуальный сон, найдёт ли он Славу завернутого в саван, как в кокон, или, может быть, помещенного в подобие стеклянной капсулы, чтобы магия, клубящаяся вокруг, могла быть сконцентрирована в максимальной степени. Для него, многое за свою жизнь повидавшего, это не было бы чем-то из ряда вон. Однако картина, представшая перед его взором, заставляет отбросить любые мысли, и дернуться вперёд, а собственное сердце неосознанно замедляет ритм и болезненно сжимается, при каждом новом ударе.       Слава, заботливо уложенный кем-то под тёплое толстое одеяло, со скрещёнными на груди руками, запавшими тёмными глазницами, заострявшимся носом и желтоватыми, восковым лицом выглядит мёртвым. Совершенно среднестатистическим покойником, которых, за свою длинную жизнь, Мирон успел повидать не мало. Маленькая шелковая подушечка и белоснежное же шелковое покрывало, контрастирующие с грубым льняным рубищем, надетом на некроманте, также играют свою роль в общей картине. Со стороны может показаться, будто Слава не дышит. Лишь только чёткое, редкое, но уверенное сердцебиение, отлично слышное Мирону, позволяет ему на начать орать от дикого ужаса, подступившего к глотке. Тут же вспоминается дурацкий розыгрыш, когда Карелину вздумалось поваляться в гробу. Дыхание сбивается, это потихонечку подкатывает истерика, вызванная визуальными элементами ритуала и лишь одной мыслью о том, что его любимый, родной и самый лучший на свете Славка может навсегда покинуть этот мир. Мирон вдыхает глубоко, задерживает вдох, мысленно отсчитываясь от одного до четырёх и выдыхает, так же, на счёт. Он берёт себя в руки, с огромным трудом преодолевая несколько жалких шагов, подходит к кровати, откидывает одеяло и покрывало. Он опускается на постель и подкатывается под бок к неподвижно лежащему Славе. Не в силах сопротивляться, преодолевает голубоватый силовой контур и нежно касается гладкой, холодной щеки любимого, целомудренно прикасается губами к его ледяным губам.       Прижавшись к Славиному боку, Мирон накрывает их одеялом, и не трогая скрещенных на груди рук, обнимает некроманта поперёк живота, утыкается носом в родное плечо и закрывает глаза.       Светлейший впервые не знает правил, у Славы он спросить не успел, а из немногочисленных посвященных ему никто ничего не говорил. Можно ли ему быть здесь, не помешает ли его собственная сила течению ритуала. Он смутно догадывается: скорее всего, свидетелей, кроме духов рода и фамильяра, живущего теперь в двух мирах, у сакрального ритуала быть не должно. Но уйти, если уж позволили присутствовать, для него просто немыслимо! Стоило, наверное, сидеть тихонечко человеческой мышкой в сторонке, наблюдать. Вот только теперь, когда Силы его впустили, он физически не мог не прикоснуться, не почувствовать, не убедиться, некромант живой, и дышит и не оставит его, Мага вне категорий, Светлейшего Оксимрона, главу Ночного дозора — одного. Без себя.       С этими мыслями Мирон засыпает, проваливаясь в темную, пахнущую кладбищенской землей, морозцем и спелыми яблоками, узкую, словно кроличья нора, глубину.

***

— Ну ты, конечно, дрыхнуть горазд, Мирош, — слышит Светлейший, едва приоткрыв глаза.       Прямо над ним, щекоча лицо отросшей челкой, нависает Слава. Немного бледный, с заострившимся носом и резко очерченными скулами, но живой, вполне себе улыбающийся. Мирон чувствует теплые ладони, скользящие по его предплечьям, улавливает тонкий аромат древесного парфюма Карелина. Внутри нарастает тахикардия, горло вновь сдавливает. Он порывисто поднимается, едва не впечатавшись своим лбом в Славкин нос, хватает его за плечи и прижимает к себе так, будто и правда не надеялся больше увидеть. — О, Моргана! Живой. Живой! — шепчет он спешно, перемежая слова с хаотичными поцелуями. — Ты живой!       Руки Мирона шарят по плечам и спине Славы и он даже не сразу замечает, что тот едва одет, а наготу некроманта прикрывают лишь лёгкие льняные штаны.       Первый порыв Светлейшего, плотский. Эти самые штаны снять и убедиться, что его Карелин жив, цел и здоров не только в части верхней половины тела, но сохранил присущую ему плотность, рельефность и длину во всех стратегически важных частях ниже ватерлинии. — Подожди, Мирош, — словно прочитав его мысли, мягко притормаживает его Слава. — Я тоже очень хотел бы заняться чем-то более сладострастным, но нам нужно поговорить.       Мирон сглатывает, замирает, требовательно уставившись в зелёные глазища напротив, заявляет: — Сначала ты меня поцелуешь! Ты знаешь правила!       Слава кивает, соглашается.       Одно из охранных кровавых заклятий, лежащих на Светлейшем, мгновенно распознает и обезвреживает любое существо, по глупости удумавшее обернуться Славкой и вознамерившееся Славкиными привелегиями в отношении Мирон Яныча воспользоватьтся. — С языком, — припечатывает Мирон. — Как положено! — Только не кусайся, ладно? — обезоруживающе улыбнувшись, просит Карелин.       Мирон нехотя кивает. Будь его воля, он, наконец-то выспавшийся, ощущающий себя полным сил и ужасно соскучившимся, Славку бы просто сожрал.       Некромант, дождавшись вяленького кивка, подтверждающего согласие зубы не распускать, пристраивается ближе и склонившись над Мироном прикасается своими губами к его. Сначала ласкает без языка, просто наслаждаясь моментом, затем углубляет поцелуй. Осторожно сдвигается, укладывается сверху, накрывая Светлейшего собой. Мирон от привычной, желанной тяжести довольно стонет, запускает руки Славке в волосы, массирует голову и оттягивает пряди на затылке. Если бы не тяжелое тёплое одеяло, разделяющее их, Мирон бы непременно обвил Славку ногами, и не отпустил, пока тот не оказался совершенно голым, и желательно сразу в нём. Благо, их магия может не только вершить великие дела, но, вполне себе мгновенно аннигилировать брюки и смазывать уместные к случаю разъемы. — Это я, Мирош. Я, — напоследок чмокнув Светлейшего в нос, произносит Слава. — Ты не представляешь, как я за тебя испугался, — впервые за долгое время не пытается бахвалится Мирон. — В какой-то момент я решил, что твоё тело мертво.       Он крепче прижимается к вновь скатившемуся с него Славке, прячет лицо, стараясь скрыть внезапно подкатившие к глазам, непрошенные слёзы. — Ну ты что, Мирош? Эй, тише-тише, — подбадривает Слава, поглаживая подрагивающие плечи. — Ты не должен был этого видеть. Тело, оставленное духом, и правда, не самое приятное зрелище. Не даром ведь ритуалы перехода не для чужих глаз. — Почему же меня впустили? — вскидывается Мирон. — Да кто бы в своем уме решился тебе помешать, — хохотнув, будто услышал хороший анекдот, произносит Слава. — Ты бы двери снес с петель и дом по кирпичику разобрал… — Я разговаривал с твоей мамой, — не поддерживает спонтанное веселье Светлейший. — Как мне показалось, я не очень то нравлюсь женщине, которая тебя родила. — Вот как, — задумчиво произносит Слава. — Даже такое позволили. — Вижу, ты не особо впечатлен… — Я-то? — поднимает бровь Карелин. — Если честно, ты прав. Твердость намерений и чистоту помыслов проверяют по-разному, а уж если дело касается высших волшебников и некромантов Киндрет, могут по случаю и развоплощеного призвать, и даже из «Саркофага времени» вытащить. Тем более, моё тело, вздумай кто-то причинить ему вред, было бы утрачено навсегда, а дух заперт здесь, в Кадаверциан. Пока бы разобрались, что-куда-зачем, много зла могло произойти. — Притормози пока с вероятностями, — просит Светлейший, — и проясни мне вот какой момент: мы всё ещё спим? — Нет, Мирош. Сегодня шестые сутки. Я, в соответствии со всеми канонами и правилами трансформационого перехода, восстал сегодня на рассвете, проверил свои жизненные функции, затем твои, потом убрал все лишние энергетические следы и переместил наши физические тела с четвёртого слоя Сумрака сюда, в наиболее безопасное место. Теперь необходимо завершить ритуал. Именно поэтому мы сейчас в Кадаверциане. — Восстал? — вычленив из речи некроманта единственное слово, шевеля губами повторяет Мирон. — Слава, подожди минуту, но если ты восстал, это значит, значит… Ты воскрес? Слава, я не понимаю. — Мирош, ты главное не нервничай, ладно? Не совсем так я планировал вести этот разговор, но зная твоё любопытство, дотошность и желание везде сунуть твой симпатичный веснушчатый нос, начну откуда придется, — вздохнув, произносит Слава. — Давай устроимся поудобнее, рассказ мой пусть и не очень длинный, но я хочу видеть твои глаза. — Ты что, боишься моей реакции? — вдруг совершенно расслабившись в его руках, спрашивает Мирон. — Переживаешь, что я, услышав всю правду, исхитрюсь и удеру из мира, откуда сам никогда не мог найти дверь в наше земное измерение? — Технически, — потирая глаза ладонью, произносит Слава, — кольцо на твоей руке и есть ключ к порталу, и я тебе об этом напоминал каждый раз, с тех пор, как подарил его. И ты знаешь заговор, поэтому, никто никого не удерживает. — Да-да, если добровольно, значит все довольны, — хитро прищурившись, соглашается Мирон. — Вот только проходить обратно через портал, напитанный твоей энергией даже в плане прокачки магиии гораздо более интересно, чем самому открывать порталы. Особенно с тех пор, когда все твои искры оседая, остаются при мне. Это ощущается почти как секс, Слава, только удовольствие более невесомое, не такое яркое.       Карелин кивает, магия, сотворенная ради любимых всегда имеет особую силу и притягательность.       Когда они снова решили быть вместе, а случилось это вскоре после скоропостижно закончившегося брака Некроманта со Светлой волшебницей Оксаной Федоровой, Слава поставил Мирону всего два условия: не изменять и не врать друг другу, как бы ни хотелось экспериментов и насколько неприглядно не выглядела бы правда. Верность и честность. Совсем не то, чего ждут от Темного колдуна.       Светлейший, и сам уже не чаявший заполучить любимого Славку обратно, согласился радостно, но из вредности тоже с двумя же оговорками. За верность он затребовал вернуть и активировать все кровавые клятвы, что приносил ему Слава, за честность, захотел усваивать некротическую энергию Птичьего Пепла, как свою, собственную. Уровень выгодополучения, никак не характерный для Светлого мага.       Карелин, зная характер зазнобушки, посчитал, что легко отделался, все санкции отменил, все почести и регалии вернул. И они, к общей радости обоих Дозоров, вновь продолжили свои девиантные, напрочь лишенные любых общепринятых норм морали, аддиктивно-любовные игрища, без страхов и упреков. По счастью, с реморализацией в их личную жизнь никто лезть не смел, а самих непосредственных партнёров всё полностью устраивало. — Ты думаешь, Слав, меня ещё что-то способно напугать? Или, может, оттолкнуть? — спрашивает Мирон, успевший усесться напротив. — После всех этих лет? Ты проливал из-за меня кровь, приносил мне редчайшие артефакты, шатался по миру и периодически заваливался в портал, открывающийся в моей спальне, едва ли не с кишками наружу? После того, как я простил тебе женитьбу на этой девке? — Мирош, ну даже не начинай! Оксане просто максимально не повезло оказаться не в том месте, не в то время. — Оксане твоей, повезло, что она от тебя не залетела! — злобно сверкнув глазами, сообщает Мирон. — У нас был договорной брак, без фактической физиологической консумации, — в который раз за последние несколько лет напоминает разошедшемуся Светлейшему Карелин. — И тем не менее, — недовольно дергает подбородком Мирон. — Поверь мне, если бы эта девка залезла тебе в штаны, и уж тем более, вознамерься она от тебя родить, я непременно бы нашел способ заставить её крупно пожалеть о своем поступке. — Мирошечка, ну прекрати, пожалуйста, — ласково просит Слава. — Во первых, мы оба знаем, ты не стал бы плести интриги против красивой, магически одаренной женщины, тем более беременной. Ты вообще женщин любишь, искренне наслаждаешься их обществом и стараешься никогда без крайней необходимости не вредить. Во-вторых, и это одна из главных причин, почему мы здесь: я никогда не хотел связать свою жизнь ни с кем кроме тебя. Я клянусь. И пусть Тьма будет моим свидетелем.       Слава протягивает руку вперед и на его ладони возникает маленькая, с клубящимися внутри неё насыщено-чёрными лоскутам тьмы, капля. Мирон кивает, подставляет свою ладонь под пульсирующий кристалл, мгновенно ощущая, как Сила проникает в кровоток и отдается болезненным жжением в левом подреберье. Вскоре там, у самого сердца, появится новая татуировка. Это признание — далеко не первое за их длинную, не всегда простую совместную историю, но каждую Славину клятву он носит на теле с гордостью не правообладателя, а взаимно и бесконечно влюблённого человека. — Я принимаю твою клятву с благодарностью и любовью. И готов выслушать, какие действия потребуются от меня, чтобы доказать истинность моих чувств и моего решения связать наши жизни отныне и навсегда.

***

      Свой рассказ Слава начинает казалось бы издалека. С традиций и обрядов становления самых первых Мастеров Смерти, заслуженно получавших ипостась Кощея. Мирон слушает внимательно, без свойственных ему ремарок и уточняющих вопросов. На данном этапе что все хоть и не просто, но достаточно понятно. — Таким образом, — подводя промежуточный итог своего повествования, говорит Слава, — в тот момент, когда трансформация сознания полностью закончена, физическое тело ещё не готово вместить его в себя. Поэтому, на шестые сутки человеческая оболочка должна ритуально «умереть». По факту происходит краткосрочная остановка сердца. Магия магией, а никто не заинтересован в кислородном голодании головного мозга и, как результат, всемогущем Кощее-дурачке. Изначальные Силы останавливают сердце. Полностью, на молекулярном уровне, обновляют клеточную структуру, укрепляют жизненно важные органы, изнутри ликвидируют возможный износ. По человеческим мерками это занимает не больше десяти секунд, но полностью обновляет организм. Получается, что Кощей бессмертный не только из-за того, что он якобы восстал из мёртвых, но и благодаря изначальной силе и магии, которой наполняется после перерождения его ДНК. — Любопытно, — кивает Мирон. — Не меняя формы и образа мышления полностью перетряхнуть внутренне устройство! Надо бы запомнить этот приём. — Ты несколько припозднился. Физики и механики уже давно практикуют нечто подобное. Иначе откуда бы взялись ретро-автомобили, напичканные электронкой по последнему слову техники и снабженные движком от новенького болида, — пожав плечами, делится мыслю Слава. — И тем не менее, решение надо взять на заметку, — как и всегда, гнет своё Мирон, но, поймав усталый взгляд Славы осекается, просит: — Извини.Продолжай, пожалуйста. Мы, ведь уже переходим к самому главному? — Верно, — кивает Карелин. — Наш Некромант уснул ещё Мастером Смерти, а просыпается уже Кощеем. Его сил вполне хватает, чтобы переместить своё физическое тело с четверного слоя Сумрака, где ему очень сложно причинить вред, в мир Кадаверциан. Здесь он становится полностью неуязвим, получает все положенные инструменты и регалии. Теперь у него есть последние сутки, чтобы провести ритуал единения со своей избранницей или избранником, в зависимости от личных предпочтений и обстоятельств. — Получается, если бы я не вломился к тебе в особняк несколько суток назад, сегодня ты сам явился бы ко мне на вороном коне, облаченный в антрацитовые одежды, с зернами гранатов и предложил вкусить дары жизни вечной и царствия подземного? — все еще не сумев до конца откинуть сарказм, вежливо уточняет Светлейший. — В нашем случае можно было ограничиться открытым порталом и полученным от тебя предварительными согласием. Но если Светлейшему Оксимрону хочется цыганского цирка, где конь ворует сам себя, кто я такой, чтобы отказывать моему разлюбезному Мирону Яновичу в столь малой просьбе, — отлично понимая с кем имеет дело, на берегу предлагает Карелин. — Серьёзно тебе говорю, хочешь сватовство, в стиле «у-вас-товар-у-нас-купец», тройку с бубенцами и куклу на багажник «Чайки» и всё такое прочее, я заранее согласен. Соблюдём политес. — Я подумаю, — полушутливо тянет Мирон. — Невинный дух ведь тебе вверяю, можно было бы и покуролесить по такому случаю напоследок. — Тут, кстати, есть одна загвоздка, Мирош, — кашлянув произносит Слава. — Что-то серьезное? — отбросив шутки, уточняет Светлейший. — По ходу ритуала, а он, как ты теперь знаешь, несет в себе конец прошлой жизни и начало новой, мне нужно лишить тебя девственности.       Мирон замирает и упирается немигающим взглядом Карелину в лицо. — Извини, Слав, я может слухом повредился, на нервной почве, но чего ты там меня должен лишить? — на всякий случай уточняет он. — Девственности, — припечатывает Слава. — Хорошо, допустим так надо, — ощущая вновь накатывающую истерию, трёт шею Мирон. — Но что мы с тобой должны делать?! Несколько веков назад я уже стал твоим первым любовником. Вот только все было наоборот, это мне достался твой цветочек! Полагаю, этот фокус не прокатит. Ты поэтому хотел следить за моей реакцией? Чтобы точно знать, когда нужно будет начать меня успокаивать и отговаривать от опрометчивых поступков? — Я хотел понимать, насколько ты готов к подобной информации, — пожав плечами, произносит Карелин. — И как я? Справляюсь? — вскидывает в своей любимой манере бровь Мирон. — О, ты большой молодец, — с нежностью тянет некромант. — Еще ни разу не попытался сбежать и даже не торгуешься. Если бы я не знал тебя как облупленного, решил бы, что ты не ждёшь более полного перечня пунктов очевидной личной выгоды, а реально в шоке. — От твоих комплиментов, Карелин, мне сейчас очень хочется закатить некрасивый скандал! — скуксившись, благосклонно подыгрывает Мирон. — На правду не обижаются, Мир. Иди поцелую? — предлагает Слава.       Федоров не отказывается. Ему действительно нужна минутка, чтобы не только осмыслить и переварить полученные сведения, но и банально почувствовать немного тепла. Он меняет позу, подвигаясь к Славе, устраивается у него на коленях, подставляет лицо под желанные нежные поцелуи. Им обоим надо немного расслабиться.       Они значительно увлекаются моментом. Мирон обвивает бедра Славы ногами, позволяя тому прижиматься вплотную, а сам начинает легонько притираться к его животу. Из горла Славы, увлеченно вылизывающего ядовитый рот Светлейшего, вырывается глубокий, чувственный стон. — Мирош, прости, мне пока нельзя, — с трудом заставив себя отлипнуть от желанных губ, с сожалением произносит Слава. — У тебя встал, — припечатывает Мирон, и в подтверждении своей правоты проводит ладонью по промежности Карелина. — Как будто твой язык у меня во рту когда-то не способствовал подобному развитию событий! — ни чуть не покривив душой, отбивает Слава. — Это ничего не меняет. Я сейчас физически не смогу заняться с тобой сексом.       С минуту они пыхтят, глядя друг на друга беззлобно, но не ласково. Во взгляде Славы читается вселенская усталость, Мирон смотрит упрямо, с ожиданием. — Ладно. Я понял, — наконец-то кивает Светлейший. — Пока мы не выполним условия, удовлетворяющие всем пунктам райдера Изначальных Сил, никакой радости от плотских утех я не получу. Нет утех, нет радости. Давай закончим с обязательной программой, хорошо? Я устал. Я скучал. Я очень волновался и сам чуть не окочурился от страха, когда подумал, что ты умер. Я просто хочу быть к тебе настолько близко, чтобы со стороны показалось, будто мы две макаронины, слипшиеся при варке. Слав, будь навсегда моей макарониной, пожалуйста. Скажи, что нужно, я заранее согласен. Где подписать? — Мирошечка, — сглотнув вставший поперёк горла ком, произносит Слава. — Я не знаю, что делать дальше и в чем вообще смысл, если тебя не будет в моей жизни. Последнее, чего я когда-нибудь хотел, это причинить тебе боль. Поэтому, я в последний раз спрашиваю тебя, Светлейший Оксимирон, готов ли ты стать моим нареченным, перед Изначальными Силами, Кланами Киндрэд, иными, людьми, и Договором? — Я согласен, Кощей, и пусть Изначальный Свет будет моим свидетелем.       Между ними вновь повторяется ритуал с каплей, только теперь в замкнутом контуре пульсирует яркими лепестками пучок лучей магии Света. Капля стекает с ладони Мирона, впитываясь в кожу на предплечье Славы, обжигает изнутри. Под левой лопаткой колет с характерным пощипыванием, это восьмиконечной звездой приживается новая руна.       Слава передергивает плечами, встаёт с постели и протягивает ладонь Мирону. Взявшись за руки они обходят постель, ступая босыми ногами по старинным персидским коврами проходят к одному из зеркал, украшающих простенки между окон. Карелин щелкает пальцами, полностью убирая свет из помещения. Летний день за окнами гаснет. Лишь только в зазеркалье все останется по-прежнему.       Некромант закрывает глаза, сосредоточившись на своей силе прижимается к Мирону сзади, обнимает его за талию и, легонько погладив, начинает расстегивать рубашку. Когда три нижние пуговицы капитулировали под воздействием Карелина, он открывает ставшими неоново-голубыми глаза и начинает нашёптывать: — Как тебе известно, а я уверен, ты достаточно любознателен, чтобы быть в курсе, до десятой недели все человеческие эмбрионы имеют единый пол. Изначально мы все формируемся одинаково, поэтому, смело могу тебя заверить, что каждый человек на земле был зачат девочкой, — поглаживая живот Мирона, вкрадчиво вещает Слава. — Дальше включается сложная система биологических механизмов и под влиянием различных факторов у зародыша появляется точное определение пола. Возможно именно благодаря этой дуальности, люди, периодически воплощают в себе черты характера, а то и вовсе прямые физиологические признаки обоих полов. — Что-то мне подсказывает, ты рассказываешь все это не просто так, — немного разомлев под касаниями Славы, мурлычет Светлейший Оксимирон. — Ты очень умный, Мирош, — соглашается Катерин. — Поэтому словесные прелюдии я, пожалуй, опущу. Смысл в том, что оставшаяся внутри тебя часть, та самая, девичья, чиста и невинна. Она, до поры, до времени, дремлет внутри, изредка поднимая голову то как генератор стервозности, то как регулятор агрессии. И раз уж мы, в рамках моей ритуалистики, никак не можем вернуться в прошлое изловив для меня юного кудрявого паренька Мирошу, для тщательного и всестороннего растления, я прошу у тебя разрешения извлечь наружу твою вторую ипостась, внутреннюю девочку, девственность которой и станет той самой жертвой, подтверждающей наше единение как Иголки и Кощея. — Ты теперь и такое можешь? — глядя Славе в глаза через зеркало, спокойно уточняет Мирон. — Единожды изменить твой физиологический пол и связать нас воедино, подтверждая данные клятвы, да. Практиковать что-то подобное на ежедневной основе из любопытства, нет, — вполне ясно понимая вопрос, поясняет Слава, расстегивая последнюю пуговицу на рубашке Мирона. — Хорошо, — кивает Светлейший. — Делай, что требуется. Мне даже интересно посмотреть, что из этого выйдет. — Ты из этого выйдешь, — успокаивает Слава, снимая с Мирона рубашку. — Точно такой же всемогущий, сексуальный и бессовестный, только более хрупкий и нежный. Закрой глаза, дыши глубоко и слушай мой голос. Я скажу, когда можно будет посмотреть.       Мирон послушно опускает веки. Он чувствует как пропадает одежда, оставляя тело обнаженным. Ощущает тепло и надежность, исходящие от стоящего позади Славы. Его ладони, большие, сильные и ласковые снова накрывают Миронов живот, губы целуют нежную кожу за ухом. — Мне никогда и ни с кем не было так хорошо и легко, как с тобой, Слав, — шепчет Мирон. — Рядом с тобой я чувствую себя на своём месте.       Благодаря их связи Светлейший ощущает, как Карелин улыбается ему в затылок, и от этой улыбки, где-то внутри организма Мирона, в непривычном месте пониже пупка собирается жар. Он клубится, опускается к лобку и концентрируется горячей влажной пульсацией между ног. — Ты можешь открыть глаза, — шепчет Слава. — Смотри.       Мирон слушается. Делает это одновременно с любопытством первооткрывателя и профессиональным интересом мага вне категорий.       В зеркале все также отражается Слава, его глаза больше не светятся, но сила, наполняющая магией, окутывает всю фигуру некроманта целиком. Перед ним, полностью обнаженный, стоит Мирон, воплощенный в ипостаси молодой женщины, одновременно неотличимо похожей на Светлейшего и в то же время совершенно другой. Рост, общие черты и поджарость остались при нем. Он все такой же худощавый, и все так же достает затылком до Славкиного подбородка. Наибольшие изменения, пожалуй, ожидаемо претерпели верхняя часть тела и физиология.       У девушки, отражающейся в зеркале, черты лица тоньше, гармоничнее. Большие глаза и пухлые губы уравновешенны аккуратными тонким носом и ямочкой на подбородке. Пышные тёмные кудри, ниспадают с узких плеч на ключицы и целомудренно прикрывают налитую, возбуждающе вздымающуюся грудь. Стройная талия и плоский живот переходят в маняще округлые бёдра.       Сам себя Мирон оценивает на твердею восьмерочку по десятибалльной шкале: не сногсшибательная красавица, без классической симметрии золотого сечения или, модных нынче точечных скул, но хорошенькая и ладная. И сиськи очень даже ничего. — Нравлюсь тебе такой? — поднимая вверх руки, чтобы закинуть на шею Карелину, спрашивает Мирон. — Внешность ничего не меняет, — пожав плечами произносит Слава. — Ты это ты и я люблю тебя в любой ипостаси: вредным ли заносчивыми волшебником, девственной ли кудрявой красоткой.       Он перехватывает тонкие девичьи запястья, поочерёдно целует ладони и сам заводит Мироновы руки себе за шею. Разворачивает Светлейшего к себе лицом, подхватив под колени и спину, поднимает, удерживая на весу. — Как невесту меня понесешь? — ехидно уточняет Мирон. — Как жениха, — парирует Карелин. — Тебе что, совсем не страшно? — А чего мне теперь бояться, Слав? — гораздо мягче произносит Мирон. — Я и так давно твой, со всеми потрохами. То, что Изначальные Силы не разлучили нас, позволили мне остаться и связать свою жизнь с твоей, значит, что я не так то и безнадежен, как может показаться со стороны. Тащи меня в постель и давай уже ответственно и с полной отдачей лишим это прекрасное тело невинности.       Карелин, прижав Мирона поближе, утыкается своим лбом в его. Целует нос, скулы, уголок рта. Произносит: — Я выстрою нашу жизнь так, чтобы ты никогда не пожалел о своем решении. — Знаешь, а сделай-ка мне для начала куни! Ты же ведь умеешь нормально работать языком, я знаю! — вдруг, прищурившись, заявляет Мирон.       Карелин смотрит задумчиво, тщательно взвешивая свой ответ. Прямо сейчас происходит прецедент, в ходе которого хвастаться отточенным умением доводить партнершу до сквирта вообще не в его интересах. Мирон, собственник и ревнивец, совсем недавно успокоился и перестал пенять Славе за его бывших женщин. При этом сам Светлейший делал вид, что свободные отношения, длившиеся последние двадцать лет, не были одной из его очередных манипулятивных методик. — Я много чего умею, — не уточняя деталей, подтверждает Слава, — Но у нас с тобой ритуал, являющийся некоей модуляцией жертвоприношения… — Нет, ну а что? И жертву принесем и поэкспериментируем! Всегда хотел узнать, от чего же девы ловят такой кайф. Когда если не сейчас?! — гнет свое Мирон.       Слава усмехается, качает головой, уже готовый попенять «жертве», мол тот своей выгоды нигде не упустит, но вовремя одумавшись, он лукаво улыбается и говорит совершенно другое. — Слушаюсь и повинуюсь, Светлейший Оксимирон. Будешь кончать, постарайся не сдавливать мою голову бёдрами.       Мирон округляет глаза, затыкается и мгновенно заливается краской, как и положено приличной еврейской девственнице. Слава, глядя на эту реакцию, всё-таки смеётся и пока застигнутый врасплох Светлейший Оксимирон не выкатил ещё каких любопытных заявок, бережно перемещает их на постель.

***

      Обратный переход Мирон скорее почувствовал ментально, нежели на физиологическом уровне.       Ещё секунду назад он лежал под Славой, заласканный от кудрявой макушки, до маленьких пальчиков на изящных ступнях, ощущая горячее семя внутри, и вот уже нет шелка кожи и мягкости волос, а тело вдруг чувствуется более жилистым и тяжелым. — Интересные ощущения, — произносит Мирон, уставившись в лицо Каренина. — Мне понравилось. А можно иногда вносить гендерное разнообразие в нашу супружескую интимную жизнь?       Слава, нависающий сверху, смотрит на него в изумлении подняв брови. — Ты так верещал, мне показалось, поначалу было больновато? — В первый раз да, — соглашается Мирон, — но потом, остальные два, было нереально хорошо. Как выясняется, не простатой единой! Подумай в общем, на досуге. — Если ты это говоришь, чтоб меня как-то поддержать, поверь, Мирош, все просто отлично получилось и руны принадлежности как надо отпечатались и связаны мы теперь друг с другом по принципу сообщающихся сосудов до конца дней, — спокойно объясняет Слава. — Я вообще никогда ничего не говорю просто так, — чмокнув Карелина в нос, назидательно произносит Мирон. — Мне просто понравилось. Было хорошо. Какие у нас планы?       Слава откатывается в бок, впрочем, тут же снова подтягивая Мирона к себе, гладит открытой ладонью по острым лопаткам. — На рассвете мы выйдем в сад, пройдём в беседку и там я представлю тебя Леди. После аудиенции и знакомства покажу тебе библиотеку и лабораторию, а потом мы сможем вернуться в наш привычный мир. Мне какое-то время придётся провести в поездках. Новости о моем свежепреобретённом статусе — уже не новы, но всем ужасно любопытно, кем же я теперь стал. А про Кощеев у нас тут и не помнят, лет триста такого уровня некромантов не было на Северо-Западе. Придётся демонстрировать, — обрисовывает кратчайшие перспективы Слава. — И меня тоже? — уточняет Мирон. — Это уже решать тебе. Как и в каком статусе ты захочешь меня сопровождать. И захочешь ли вообще, — говорит Слава. — Леди, главы Кланов Киндред и Мастера Смерти уже знают, а остальные в подобных сведениях не нуждаются. Ритуалистика трансформационного перехода Кощея — внутрення информация Кадаверциан, к этим знаниям ещё нужно заслужить и получить доступ. Иголку хоть никогда особенно не прятали, но и показывать всем подряд не спешили. — Замечательно, — сверкнув глазами, произносит Мирон. — Давай просто объявим всем, что мы поженились! Просто представь себе лицо Гесера, когда он узнает, что я согласился стать твоим мужем! — Ты сначала лицо Мамая своего представь! — нахмурившись, отбивает Слава.       Он бросает взгляд на замысловатые парные кольца, что теперь украшают безымянные пальцы их правых рук, размыкает объятия, поднимается, оставляя Мирона в постели. — Слав, — зовёт Светлейший, — Слав, ну я пошутил! Ну куда ты пошел, вернись, мне тут без тебя скучно, холодно и одиноко!       Карелин, встаёт перед зеркалом, тем самым, где несколькими часами ранее, они наблюдали перевоплощение Мирона. Он внимательно смотрит на себя, вглядывается в знакомое каждой черточкой лицо, курносый нос, чуть впалые щеки и все те же зелёные глаза. Кажется, ничего не изменилось, но отражение теперь выглядит будто трехмерно, так, словно отныне он всегда будет существовать в трёх ипостасях сразу.       Вячеслав Карелин, — дворянин, овеяный славой прошлых побед, тёмный иной, абсолютный маг вне категорий.       Птичий Пепел, — высший некромант, сильнейший колдун Клана Смерти, Верховный правитель мира Кадаверуиан.       Кощей — бессмертный властитель земель Северо-запада, повелитель Царства Мертвых.

Сможет ли он?

Вывезет ли?

Не поздновато ли он спохватился?

      Мирон некоторое время молча наблюдает за нехарактерным для Славы зависанием напротив зеркала, одновременно обдумывая свои дальнейшие действия. Постепенно в его умную голову приходит понимание, что с сегодняшнего дня их отношения претерпят качественные изменения. И теперь не только Карелину следует быть уступчивым, ласковым и внимательным…      Светлейший окликает Славу ещё раз, но не дождавшись какой-либо реакции, вылезает из постели, кутается в покрывало и сам подходит к Карелину. Встает сзади, целует Некроманта между лопаток и прижимается всем телом, повторяет собой каждый изгиб. Обнимает поперёк груди, и заключая их обоих в веселенький, расписанный паттерном в сине-зелёный цветочек, атласный кокон покрывала. — Слава, Слав, ну ты чего? Ты обиделся? Клянусь, мне поебать, кто и что подумает, — произносит Мирон серьезно. — Шутка вышла не смешная, признаю, иногда я тупица. А ты миллион раз доказал, что лучше и достойнее тебя моя персона спутника жизни не найдёт. Я люблю тебя и буду с тобой там, где тебе надо, и сделаю всё, что понадобится, чтобы мы были счастливы вместе как можно дольше! Буду стараться, обещаю!       Карелин смотрит на Мирона через зеркало и улыбается, хитро и многообещающе. Потом резко разворачивается, хватает Окси за бока, начинает щекотать. Светлейший натурально верещит, называет Славку дурачком, отбивается, но достаточно вяленько, имея в намерениях получить как минимум ещё пару оргазмов перед сном.       Фигуры их отражений зависают чуть дольше, декларируя результат. И закрепляя легитимность прошедшего ритуала во всех магических измерениях.       У зеркального Славы на голове появляется Кощеева Корона, у Мирона бело-голубая аура Великого волшебника и костяные игольчатые браслеты на запястьях. На безымянных пальцах обоих сияют силой обручальные кольца. Держась за руки они медленно распадаются сотнями неоновых искр, с умилением на лицах глядя на страстные поцелуи своих реальных воплощений.

Неразрывная связь активирована.

—