А Москва прав был.

— Почему? — дрожащий голос Александра вызывал тревожность в огромном количестве. Михаил, ничего не понимая, садится рядом с Питером. Он словно вне этого мира, где-то за пределами. На самом деле, за пределами было данное поведение Саши. Сидит на полу около двери, не моргает, Москве даже кажется, что тот не дышит. Взгляд Миши переводится с таких красивых, но в данный момент словно затуманенных глаз, на грудь Петербурга. Он одет в растянутую старую футболку, а сидит согнувшись, поэтому передняя часть верхней одежды свисает вниз. Всмотревшись по-лучше, Москва обомлел. Грудь Александра была засыпана засосами синего-фиолетового цвета, укусами. Михаил смотрит на плечи Питера. синяки, желтого и того же фиолетового цвета. По голове идут импульсы. Словно рядом с мозгом поселилась та самая обезьяна с тарелками. Столица глотает воздух. В комнате пахнет утренней росой, форточки ведь открыты. Пол, сделанный из дубовых досок, за пять лет уже прогнивший в некоторых местах, холодный. Сидят-то они на пороге, в коридоре, без света. Свет исходит лишь на середину коридора из соседней комнаты — гостинной, совмещённой с кухней. В этой большой, светлой комнатушке два больших оконца, через которые проходят лучи утреннего солнца. Форточки открыты, а от легкого ветерка это заставило колыхаться со стороны в сторону старую, с торчащими нитками и не вымывающимися в некоторых местах пятнами, тюль. Она была когда-то белоснежно белой, как говорится: время берёт своё. Стены тоже не первой свежести, через них проходит воздух, через их дырки выдувает воздух. На них наклеены обои серо-голубого цвета, с какими-то потёртыми узорами, никого особо-то эти узоры и не волновали. Около окон, в некоторых частях обои отошли, осыпалась штукатурка. Надо б её протереть, но это сделают чуть позже, сейчас не время. У Александра в голове нет ничего. Нет мыслей, нет чувств, нет каких-то признаков, что его мозг вообще работает и способен на какую-либо работу. Голова сейчас способна лишь болеть и не давать выдавить ни слова. Всë тело, словно онемело. В желудке словно завязали узел, фаланги пальцев на ногах ломило, хотелось их сжимать, но это слишком больно сделать. Что удавалось, так это изредка моргать, да немного сворачивать губы трубочкой. Он слышал голос Михаила, но смысл не понимал, да особо и не пытался. Он уже был готов получить пощёчину, за-то что уехал рано утром в город из своего частного дома за городом, где они находились некоторое время с Москвой. Он был готов к ссоре из-за того, что не сказал партнёру про свой отъезд на встречу с человеком, которого столица на дух не переносил — Хельсинки. Москва, понятное дело, закатил бы скандал, не пускал бы Петербург к этому двуличному мерзавцу. — Я тебе говорю, он тебя когда когда, а подставит, сделает что-то плохое. Саша, не связывайся ты с ним. Северная столица пропускал это мимо ушей, мол привык. А Москва ведь прав был. Саша, получив приглашение погулять, зайти в ресторан, а лучше сразу в клуб, решил не говорить об этом Мише, он хотел это провести спокойно, без ругани. Спланировал всё так: прогуляться, а после купить продуктов и вернуться к проснувшемуся Москве с предлогом, что у него мышь в холодильнике повесилась, поэтому и ездил в город за продуктами. Но все пошло, не так как надо было. Итог пропитан кровью, побоями, криками и слезами. Саша доверился, пошёл с ним в ресторан, где его напоили и снесли его разум к чертям, заставив думать обо всём в не здравом смысле. Ему эту дурь не здравую, выбили в кровати. Выбивал Хельсинки, долго, мучительно и больно.