riptide

Ему снится океан, огромный и непостижимый. Он простирается вокруг него, вперед и назад, расширяясь в стеклянный горизонт настолько далеко, насколько может видеть глаз. В другие ночи он падает в темные глубины внизу, изо всех сил пытаясь дышать, чувствуя ужас умирающего существа, когда лед заполняет его горло и нос, и бездна забирает его навсегда. Иногда он видит деревню своего детства, продуваемые ветром скалы и рыболовные сети, сваленные в потрепанные лодки, бурное небо и клубящиеся облака; но она всегда пуста, лишена людей, которых он знает и любит, вместо этого населена подкрадывающимся чувством страха. Холодным и неподвижным. Сегодня ночью все иначе — Эш просто стоит здесь, на воде, один, подвешенный в фантастической физике нереальности. Этот океан ни издает ни звука. Нет ни шепчущих волн, ни шипения пены. Возможно, что-то живет в этом месте, что-то колоссальное и непостижимое, настолько за гранью понимания, что он не может даже ощутить его присутствие. Наверное, это просто человеческий страх перед одиночеством. Эш смотрит на воду у себя под ногами и думает, насколько тут глубоко. Есть ли свет там, внизу. Он идет далеко, без определенного направления, бесцельно блуждая в легком тумане. Из-под его ботинок кругами выходит рябь. Без преград, что могут их остановить, они будут бежать вечно, пока не иссякнет импульс, и они не исчезнут, не оставив никаких следов своего существования. В свое время он запускал много камушков и гальки: он наблюдал, как они летают над прудом, считал их рябь от того, как они тонули, и оставался там, пока она укреплялась и слабела, направляясь к берегу все более слабыми узорами. Даже маленьким мальчиком, его интересовала неизбежность этого. Если каждому камню суждено утонуть, то есть ли смысл кидать их в воду? Со временем он достигает участка этого фантастического пейзажа, где происходит невозможное: высокое дерево произрастает из ничего, его корни уходят в глубину. Это парадокс, красота, политая ядом. Соль и цветы отталкивают друг друга; большинство растений погибают у самого побережья. Это он узнал от своей кузины — и только благодаря ей сейчас он узнает цветы, растущие среди блестящих листьев дерева. Цикламены, с красными и белыми лепестками, не любимцы оранжерей; он знает, потому что чувствует их прекрасный аромат в воздухе, тот сладкий, легкий аромат, который напоминает ландыши. «Они такие милые», говорила кузина, сжимая в руках одну из цветочных головок. «Ты знаешь, что они значат?» Нет. Конечно, он не знает. Цветы что-то значат? Для него это новость. «Не беспокойся», уверяла его кузина. «Я расскажу тебе. Они значат ‘прощай’. Разве не странно, для такой прекрасной вещи. Прощай…» Он уверен, что цикламены не растут на деревьях. Но ведь и люди не хотят по воде, а океаны не бесконечны. Эш наблюдает, как гладкая кора дерева скручивается и трескается; и льется сок из тех ран, густой и прозрачный, и он вдыхает свежий острый запах смолы. Жгучая боль распространяется от позвоночника к плечам — цикламены становятся краснее, а из кровоточащих ран коры вырастают новые побеги, длинные пряди лаванды, блестящие и причудливые, потому что их здесь быть не должно. Его не должно быть здесь. Боль нарастает, обжигает его. Он думает, что лаванда уже в его легких: он чувствует ее вкус во рту, на зубах и языке. Он вот-вот расцветет —  — и тут он просыпается. *** Его рубашка и пальто испорчены. Проклятие. Ткань в том месте, где его задет оборотень изорвана; кожа липкая и покрыта коркой, хотя большая часть изначальных порезов закрылась благодаря последнего пузырька крови. Когда он поправится, ему придется найти еще. Глупо — и не профессионально — он нашел небольшой переулок, в котором можно было спрятаться после перепалки, присел и ждал пока пузырек сотворит свою чудесную магию, и… уснул, прислонившись к стене. Как какой-нибудь наивный неофит, забывающий про опасность улиц Ярнама. Идти неприятно. Это заставляет куски рубашки, приклеившиеся к краям приоткрытого пореза, тянуть и дергать. Поэтому он идет медленно — проходит мучительное количество минут, пока он упорно шаркает из переулка на улицу, вверх по лестнице на противоположной стороне, и на другую улицу, в конце которой фонарь, который он ищет. С каждым шагом осознание его медлительности увеличивалось. Если прямо сейчас на него нападет зверь, он не совсем уверен, что сможет отбиться от него, не пополнив свою коллекцию царапин и синяков. Это нарастающее чувство опасности не проходит, даже когда он кладет свою ладонь на фонарь, даже когда призрачные маленькие посланники приветствуют его протянутыми руками. Он расслабляется, когда туман фонаря усиливается, и он чувствует, как его тянет вперед через портал посланников. Он тихо благодарит существ за их службу; они вздыхают и стонут, и хватаются за края его пальто, когда он проходит мимо, оставляя их позади. Он прибыл по назначению и не намерен больше задерживаться. За последние несколько недель, фасад этого заброшенного здания из просто успокаивающего зрелища превратился в нечто почти похожее на дом. Это красивое сооружение, построенное в стиле Нового Ярнама с использованием красного кирпича, с величественными выступающими карнизами и изысканной балюстрадой, которая, на удивление, не пострадала; К тому времени, когда он нашел его, это место давно пустовало, двери были незапертые, вещи внутри почти не затронуты хаосом внешнего мира. Кровати все еще были заправлены, толовые приборы и фарфор по-прежнему лежали в ящиках и шкафах, уголь и дрова были запасены — как будто обитатели просто испарились однажды, посреди своей самой обычной жизни, их единственное наследие — маленькие истории, рассказываемые предметами, как полупустой чайник или выдвинутый стул, как будто кто-то только что встал. Вот что нелепо в Ярнаме: тут нет мародеров, только охотники и звери, или те, кто где-то между. После первоначальной чистки, безумной суеты по сбору материалов для строительства костров, наступила тишина; и эта тишина остается правилом города, в домах и на дорогах, в часовнях и в магазинах. Конечно, с тех пор, как они с Альфредом заняли дом, произошли некоторые изменения: большинство окон заколочено досками, и все выходы, кроме двух, прочно забаррикадированы. Незначительная плата за роскошь настоящих кроватей и покрывал, или возможность провести горячую воду по трубам дома и в ванную. Ванна. Небесная перспектива. На него сразу же обращают внимание, как только он переступает порог — меньшего он и не ожидал от Томаса, смотрителя дома. Особенность Томаса в том, что он ходит на четырех ногах, а не на двух, и крайне неравнодушен к рыбе в жестяных банках, которую иногда находит Эш в заброшенных магазинах. Томас был здесь раньше любого из них, Альфреда или Эша, спал на бардовом шезлонге у огня, и смотрел на мир снаружи своими васильковыми глазами. Он кремового цвета, от кончиков ушей и полосатым хвостом пыльно-серого оттенка; от так же один из самых крупных котов, которых Эш когда-либо видел, он весит почти шесть килограммов, с лапами, похожими на крошечные подушки и умным, любознательным выражением. В последнее время, он обрел уникальный талант быть чрезвычайно шумным, когда взволнован. — Вот ты где, — пробормотал Эш, закрывая дверь и запирая ее, его голос едва слышим из-за восторженного мяуканья Тома. — И тебе привет. Эш дал коту имя — Том как Томас, кот Том. Не самое умное крещение, хотя и подходящее. Он пытался сбросить пальто, когда из гостиной появляется Альфред, одетый только в свободную рубашку и темные бриджи. Странно видеть его в такой повседневной одеже, но не неприятно. В этом есть что-то знакомое и доверчивое, но чрезмерное внимание к этому не принесет Эшу пользы — что есть, то есть, и чем бы оно не было, он будет наслаждаться этим, пока может. В конце концов, прекрасные вещи редко сияют долго. — Я догадывался, что ты вернулся, — сказал Альфред, кривя тонкие губы от удовольствия. — Сработала сигнализация. Эш бросает взгляд на Томаса, который теперь ласково выводил сложную дорожку вокруг внезапно появившихся ног, потеряв дар речи. Его спасает — или, возможно, останавливает — от формулирования ответа Альфред, протягивающий руку и осторожно подсовывающий палец под один из краев его маски, скользящий вниз по его щекам, пока не останавливается на в мятом полу-шарфе на его шее. Воздух в нижнем Ярнаме и в старых частях города — на крышах, где обитает Джура, в трущобах, где рыщут самые старые из тварей, — становится все грязнее с каждым днем. Чем дольше горят костры, тем больше пепла поднимается в небо. Когда солнце садилось над городом, оно всегда было багровым и алым, превращая твердь в огонь. Поэтому маска иногда является необходимостью. Хотя после сегодняшнего дня ее определенно нужно хорошо постирать. Альфред водит костяшками пальцев по подбородку, большим пальцем по нижней губе. Под пальто Эш дрожит. — Ты ужасно выглядишь, — заметил Альфред. Его бровь озадаченно нахмурена. — Премного обязан, — сухо говорит Эш. — Я должен помыться. Альфред усмехается. — Иди. Я принесу иголку с ниткой. *** Он проводит почти полчаса в ванне, старательно сдирая с себя рубашку, которую определенно не спасти. Томас все время составлял ему компанию, сидя на краю ванны, как пушистая статуя, его хвост щеткой качался вперед-назад. Время от времени он нюхал воду своим розовым, как роза, носом и с любопытством наблюдая за разводами грязи и крови. Том наконец убегает, когда Эш встает без своей привычной элегантности; жидкость вытекает за края и разбрызгивается на плитку в ванной, хлеща его чувством вины. Придется убрать позже, возможно, после хорошего сна. Он замечает себя в зеркале, пока нащупывает полотенце: его волосы вернули свой привычный серо-стальной цвет, и он действительно может видеть собственную кожу без толстого слоя грязи, бледную, но раскрасневшуюся от жара ванны. Он не был таким чистым уже несколько дней. Человек в отражении кажется ему чужим: он изменился с тех пор, как попал в Ярнам, даже телосложением. Изнурительный режим охоты и лечения кровью сделал его стройнее, чем раньше. Хотя черты оглядывающего его человека узнаваемы — ртутные глаза, торжественное выражение лица — ему почти кажется, что он никогда раньше не видел себя. Какая глупая мысль. Вытирание и надевание свежих брюк — большее испытание, чем он хотел бы признать, но Эш в конце концов справляется. Однако, спуск по лестнице — настоящее испытание. Это занимает целых пять минут. Верный своему слову, Альфред ждет внизу в гостиной с иголкой и ниткой наготове, марлей и бинтами, разложенными рядом с ним на диване. Веселое пламя потрескивает в очаге, отгоняя холод от тела Эш. Он усаживается слева от Альфреда, повернувшись спиной, трогательно ощущая его близость, теплоту, нарастающую между ними благодаря отсутствию расстояния. Осторожные, мозолистые пальцы очерчивают круг вокруг его раны, легким, как перышко, прикосновением. — Оборотень, — без подсказки объясняет Эш. Альфред мычит. — Я мог догадаться. К счастью, только сверху рана действительно требует внимания. У тебя не хватило пузырьков, чтобы закрыть ее до конца? — Нет, — коротко отвечает Эш. — Хм. Что ж, это будет немного больно. — Не обращай на меня внимания. Просто сделай это. — Всегда такой серьезный, — говорит Альфред, и Эш слышит улыбку в его голосе. Альфред не слишком хорошо разбирается в медицине, но справляется неплохо. Его стежки аккуратно завязаны, хотя и не экономного размера, и он не слишком медлит и не суетится без необходимости; сначала он показался Эшу чересчур заботливым, рассеянным и донкихотским. Но он скрывает интенсивную, маниакальную сосредоточенность, которая проявляется в бою или во время сильной концентрации. Может быть, поэтому Эш так тянется к нему, к этому нерушимому доказательству жизни, каким бы ужасным оно ни было. Эш привык подавлять свой гнев — подавлять все, что может раскрыть больше, чем он хочет. Он жаждет этой ослепительной уверенности. Ему свойственно сомневаться. Веры Альфреда, однако, хватит на них обоих. Проходят мгновения, прерываемые уколами иглы и натягиванием нити. Альфред работает методично, не отвлекаясь, а Эш держится максимально неподвижно. Он созерцает огонь, замысловатый мраморный камин с завитками плюща и округлыми краями. Такая забота вложена в его дизайн. Наверху есть и детские комнаты: в одной сидит кукла, с глазами-пуговками, на кроватке, с бантиком в волосах. Он задается вопросом, куда делась маленькая девочка, которая жила и спала там. Если она скучает по тому, чтобы цепляться за эту куклу ночью, теперь, когда всегда ночь. Он вырывается из своих размышлений, когда губы Альфреда прижимаются к его затылку, как раз там, где встречаются шея и плечи. Это мягкое прикосновение, граничащее с нерешительностью, но сокровенное — такое сокровенное. Дыхание Эша вырывается из него тихим выдохом, почти вздохом, и одна из рук Альфреда скользит по его волосам, лаская их. — Готово, — говорит Альфред, двигая губами по его коже. — Добро пожаловать домой. Эш закрывает глаза. Да. Дом.