undertow

Он не помнит, как добрался до кровати. Что он помнит, так это дремоту на диване, сильное тепло Альфреда рядом с ним, шорох накинутого на него одеяла, прикосновение бархата к щеке. Затем, темнота: редкие приступы сна без сновидений, спокойного и непрерывного. Эш не сомневается в этом. У него все болит, но он не может вспомнить, почему. Он позволяет сну снова овладеть им.

• ✞ •

В следующий раз, когда он приходит в себя, он в сознании, и понимает, что находится в гостевой комнате, в которой остановился Альфред. На подушке — прямо над его головой — Томас, подушечки его лап вдавливаются в череп Эша. Это не слишком неприятное чувство, но он подозревает, что именно по этой причине его внутренняя температура напоминает чайник, быстро приближающийся к бурлящему кипению. — Том, — хрипит он, даже не пытаясь поднять руку. Его швы кажутся слишком свежими, чтобы сделать это. Единственный ответ, который он получает, — это самодовольное мурлыканье и хвост по лицу. Эш вздыхает.

• ✞ •

Томас отодвинулся буквально на расстояние ладони, когда Эш снова открывает глаза. Жар усилился. И Альфред тут, рядом с Эшем, под его весом матрас прогибался. Черты его покрыты тенями, поглощены светом газовой лампы, мерцающей на письменном столе позади него. Все еще ночь? Или Эш проспал весь день? Нет… в Ярнаме ночь бесконечна. Холодная рука касается его лба, прижимается к виску, затем к щеке, и это приносит огромное облегчение. — У тебя лихорадка, — тихо говорит Альфред, с сожалением и беспокойством одновременно. — Это не из-за пореза — он не загноился. Должно быть, потому что ты спал на улице. Простудился. — Конечно, — хрипит Эш. — Пережил оборотня, умер от проклятой простуды. Альфред немного смеется. — Не глупи. Никто не умрет. Я тебе не позволю. Эш глубоко вздыхает, закрывая глаза, едва собирая силы для ответа. — Отлично. Рассчитываю на тебя. Все болит. Последнее ощущение, которое он осознает, — это ледяное скольжение влажного компресса по коже.

• ✞ •

Он не помнит ни один из своих ночных кошмаров, хотя и реагирует будто это не так. После последнего он чуть не отрывается от постели, и только острая боль в спине не дает ему упасть с матраца. Он останавливается и хватается за пульсирующий болью бок, сгорбившись над смятыми покрывалами, как раненый зверь. Альфред появляется рядом с ним словно из воздуха, но Эш толком не слышит, что он говорит. В темноте Эшу кажется, что он видит паутинные веточки чего-то, растущего на его подушке; но взмах его руки рассеивает образ, хотя и не устраняет ужас, колотящийся в его груди. — Эш, — говорит Альфред, его голос звучит издалека, как будто он говорит из-под воды. — Это был сон? Эш сглатывает, пытаясь избавиться от переполняющего его рта ощущения песка. — Сон, — повторяет он. — Да… это был сон. Не могу сказать о чем. Альфред кладет руку на плечо Эш, вцепляясь пальцами во влажную ткань. — Может, это и к лучшему, — бормочет Альфред. — Ты весь промок. Нам нужно вытащить тебя из этой блузки. — Ты имеешь в виду, тебе нужно, — хрипит Эш. — Я не подниму даже перо. — Не беспокойся. Я как-нибудь справлюсь. Прижимается быстрый поцелуй к его лбу. Он смотрит, его глаза привыкают к полумраку, он слишком устал, чтобы что-то делать, кроме как оставаться неподвижным, пока Альфред соскальзывает с кровати и идет искать чистую рубашку, шаря в комоде, стоящем у двери. Когда он возвращается, Эш уже наполовину задремал, выпрямившись, и постукивание по его запястью заставляет его задыхаться. — Тихо, это я, — уверяет его Альфред. — Позвольте мне. Эш почти не дергается, когда Альфред стягивает с себя верх — воздух в комнате кажется ледяным на его влажной коже, туго натянутой и неудобной вокруг швов, хотя это помогает, когда Альфред использует скомканную рубашку, чтобы вытереть остатки пота. К тому времени, когда Альфреду удалось надеть на него сменные одежды, он уже устал; он наклоняется вперед, ища подголовник, которого там нет. — Спокойно, — говорит Альфред, поддерживая заваливающегося вниз Эша. Подушка прохладная и сухая — должно быть, Альфред перевернул ее в последнюю минуту или около того. Благослови его, затуманено думает Эш. Это требует некоторых умных движений, но в конце концов они устроились удобно: Альфред прислонился к изголовью, а Эш лег рядом, к нему спиной, чтобы не беспокоить рану на плече, одеяла лежали аккуратно вокруг его талии. Спустя мгновение знакомое маленькое тельце прижимается к изгибу шеи Эша, щекоча его мехом и усами. Томас несколько раз кружит вокруг себя, прежде чем сесть, потерся о щеку и мурлыкал так громко, что вибрации распространяются по всей руке. — Спасибо, — шепчет Эш. Альфред проводит рукой по волосам Эша. — Ни о чем не думай, — отвечает он. — Спи. И Эш засыпает.

• ✞ •

Сквозь задернутые шторы просачивается лунный свет, который появляется только на ранних стадиях ночи Ярнама. Эшу больно от слишком долгого отдыха на одном месте. Это неплохая боль. — Твоя лихорадка наконец-то утихла, — говорит тихий голос справа от него. — Мм. Эш поворачивается лицом к боку Томаса — кот пахнет теплой шерстью и кедровыми полами дома, и все еще дремлет, ровно дыша и сложив лапы. — Знаешь, у меня был кот, — бормочет Эш. — Что? — Есть. У меня есть кот, — он вздыхает. — Дома. — Наверное, это наименее удивительная вещь, которую я узнал о тебе. Эш хмыкнул. Это плохое оправдание для смеха, возможно, настолько близко оно к раздраженному вздоху, насколько может. — Она хорошая кошка, — настаивает он. — Она терпела все мои безрассудные заблуждения в детстве, сохраняя гордость. — Звучит очаровательно, — говорит Альфред, источая любезность. Его рука снова в волосах Эша, большой палец кружит над виском. — Как ее зовут? А. — Эш? Эш хочет, чтобы Томас мог бы скрыть большую часть выражения его лица. Он прочистил горло. — Я был совсем маленьким, когда ее принесли в дом, — он начинает объяснять. — Еще мальчишкой, правда. Я увидел ее — темную, серо-стального цвета, с такими умными глазами. И я подумал, что ей нужно особое имя. Альфред не вмешивается, только слушает. Эш не может решить, хорошо это или плохо. — Поэтому, я нарек ее Мэлис. Наступает крошечная пауза, прежде чем Альфред хрипло смеется. Звук разлетается по комнате, как солнечный свет, и, хотя Эш несказанно рад его слышать, румянец заливает его лицо и шею. Альфред безуспешно пытается подавить свое веселье. — Небеса, прошу прощения, но… — Да, — сухо говорит Эш, — моего отца тоже очень позабавил мой выбор. — Я уверен, что это ей очень идет, — говорит ему Альфред. — Это такое суровое прозвище для ребенка. Эш хмыкает. — Вот оно. Суть моего характера: суровость. Альфред склоняется над ним, скользя носом по щеке Эша. — О, ты не так уж плох, — говорит он заговорщицким тоном. — Я могу это подтвердить. — Я внезапно снова чувствую себя серьезно больным, — объявляет Эш. — Мне нужна полная тишина. Альфред снова смеется, и на этот раз ближайшее будущее кажется абсолютно правильным.

• ✞ •

С недавних пор, он спит меньше, чем раньше, но небольшая болезнь оставляет его прикованным к постели еще на несколько дней. Томас постоянно появляется на каждом шагу, и Эш не может притворяться, что против. Хорошо иметь компанию, даже если эта компания настроена на то, чтобы вылизывать его руку дюйм за дюймом, вооружившись языком, похожим на наждачную бумагу. — Как долго он этим занимается? — спрашивает Альфред, протягивая Эшу кусок — по правде говоря, довольно черствого — хлеба. Эш смотрит вниз, туда, где кот захватил его запястье, свернувшись вокруг него в чудесной имитации шерстяного шарфа. — Примерно четверть часа, — говорит он, принимая хлеб. У него на ногах ненадежно балансирует тарелка жидкого супа, что, возможно, является худшей идеей, которая пришла ему в голову за всю неделю, но он категорически отказался от того, чтобы его кормили. Он также не спрашивал о его происхождении — лучше не знать. Альфред усмехается. — Странный маленький зверь. — У каждого из них есть свои причуды, — соглашается Эш. — Мэлис любит спать в цветочных горшках моей кузины. — Как странно. Это нормально для кошек? — Я бы даже сказал, что определяющей характеристикой их вида является их склонность вписываться в минимально возможные пространства. Альфред смотрит на Томаса с зарождающимся любопытством. — Удивительно, — бормочет он. — На самом деле я не проводил много времени с животными. В Ордене… их не было. Естественно, — Он протягивает руку, чтобы мягко погладить костяшками пальцев бок Тома. — Я обнаружил, что не обращаю на них внимания так много, как думал. — Я придерживаюсь мнения, что они делают этот жизнь достойной жизни, — говорит Эш, проглотив очередной кусок хлеба, смоченного в супе. — Нет ничего лучше общения с животными. — У меня такое ощущение, что ты абсолютно прав, — замечает Альфред. — Не так ли, Томас? Ответ на этот вопрос приходит в виде укуса и яростного облизывания. Эш выдерживает это с достоинством, который появляется после многих лет жизни с кошкой, и просто продолжает справляться со своей едой. — Боже, — говорит Альфред. — Разве это не больно? Эш улыбается мимолетно. — Не так больно, как оборотень.

• ✞ •

На пятый день, как и в каждый вечер, Альфред бросает оценивающий взгляд на зашитый порез на спине Эша, в то время как Томас наблюдает за процедурой со своего места на полке. — Тебя он все еще беспокоит? Эш размышляет об этом мгновение. — Только если я быстро двигаюсь. — Еще три-четыре ночи и заживет, — заключает Альфред. — Я, конечно, не врач, но к тому времени, я думаю, будет безопасно снять швы. Они хорошо затягиваются. — Приятно слышать, — бормочет Эш. Тем более, после той ночи, когда это случилось, когда даже пузырьки с кровью, казалось, помогали только остановить вовремя кровотечение. — Однако останутся шрамы, и очень серьезные, — с сожалением говорит Альфред. — Как я уже сказал — я не врач. Эш пожимает плечами. — Лучше, чем быть растерзанным, как корова у мясника. — Прагматичен, как всегда. — Все равно никто не увидит, — говорит Эш. — Нет, — говорит Альфред, касаясь губами между лопатками Эш. — Не все увидят, а тот, кто увидит… ну, я знаю из надежных источников, что ему все равно. Эш кашляет, чтобы замаскировать странный звук, который угрожает вырваться из него. — Я надеюсь на это, — продолжает он, когда думает, что его голос будет ровным. — Учитывая, что ты был тем, кто это сшил. — Жесток, как и всегда, добрый охотник. — И ты давно к этому привык.

• ✞ •

На седьмой день они определенно немного забываются. Все начинается с совершенно невинного жеста — Альфред тянется за книгой, которую Эш не мог достать, не усугубляя свою травму. Он очень близко, и очень теплый, а Эш всю последнюю неделю сидит в постели, не в силах пошевелиться, не в состоянии практически ничего делать самостоятельно, так он думает: просто напоминание. Простое прикосновение, и на этом все кончится — никакой суеты. Он следует за нитью этой идеи, кладя книгу на столик, как только Альфред дает ее ему, вместо этого притянув Альфреда за воротник, пока их рты не встретится. Альфред пробует смесь древесного угля и мяты, которой он чистит зубы после каждого приема пищи; он тверд и реален под руками Эша и его цепкими, изучающими пальцами. Их поцелуй, сначала мягкий, неуверенный и сладкий. Они отстраняются на мгновение. Бледно-зеленые глаза Альфреда сосредоточены на нем, зрачки расширились. — Эш…? Он отвечает еще одним рывком, более голодным воссоединением, а затем между ними расцветает жар, перерастающий в нечто большее. Что-то более резкое и головокружительное. Рука хватается за его талию, исследуя край бедренной кости, спускаясь к внутренней стороне бедра. Ласка ощущается как клеймо сквозь барьер его брюк. Его никогда так не раздражало присутствие одежды. Эш приветствует тяжесть Альфреда впереди, близость запутанности. Он скучал за этим. Он тянет сильнее. Они спотыкаются, сталкиваясь коленями, прямо о книжную полку. И именно тогда каждая его мысль и фантазия разбиваются в агонии. Он одергивает голову, шипя от боли. Альфред отшатывается, как от удара, выражение его лица выражает обеспокоенность, что довольно комично в сочетании с его красными щеками и припухлыми губами. Он сжимает лицо Эша руками, его взгляд метается повсюду. — Эш? Что такое? — Плечо, — выплевывает Эш, парализованный волной охватившего его дискомфорта. — Оу. Оу. К черту все это — надеюсь, мы ничего не порвали. — Не могу сказать. Не могу… пошевелиться. — Это не годится. К стулу. Мы должны провести тебя к стулу. — Мои извинения, — хрипит Эш, когда Альфред обнимает его. Альфред отворачивается. — Нет нужды. Я… я, наверное, немного увлекся. — Я подстрекал тебя, — жалобно говорит Эш. — Тогда ты можешь попытаться убедить меня в своей вине, пока я буду проверять твою спину. Он задается вопросом, чем он когда-либо заслужил хорошее настроение Альфреда.

• ✞ •

Ущерб, нанесенный их выходкой в ​​библиотеке, к счастью, незначителен. На самом деле, он настолько ничтожен, что Эш считает осторожность Альфреда с ним после этого почти ненужной; но он видит, насколько беспокоит Альфреда даже то, что он считает себя причиной страданий Эша, поэтому он оставляет все как есть. Благо, вечером десятого дня Альфред усаживает его на диван у камина, вооружившись ножницами и изогнутой иглой. — Это не должно быть слишком ужасно, — говорит Альфред. — Всегда проще, чем зашивать. — Исходишь из опыта? — Его предостаточно. Начнем. Он слышит стук ножниц, разрезающих узел, завязанный в конце ряда швов — давление и легкое покалывание — затем странное ощущение нити, скользящей сквозь его кожу, под ней. — Готово, — заявляет Альфред, в его голосе звучит непомерная гордость за себя. — Тебе все еще не стоит мочить это место, но… примерно через неделю будешь как новенький. — Благодарю тебя, — отмечает Эш. — Я был бы в плачевном состоянии сам по себе. — Право слово, ты в этом признался. — Прошу прощения? — Что ты был бы в плачевном состоянии без меня. Его первым импульсом, что невероятно, было сказать Альфреду отвалить, но это было бы именно то, чего хотела бы эта гигантская, общительная гора человека — реакция, далекая от обычного репертуара Эша, заставляющая его рассмеяться. — Я очень надеюсь, что ты насладился услышанным, — холодно говорит Эш, — потому что это последний раз, когда ты это слышишь. — Последний раз? — Последний раз.

• ✞ •

— Альфред, — выдыхает Эш в губы Альфреда. — Прошло почти две недели. — Не стоит пренебрегать осторожностью, — говорит Альфред. Слишком поздно такое говорить — они в почти обвились друг вокруг друга, едва перешагнув порог спальни, которую они делили, пока Эш выздоравливал. — Сейчас, — многозначительно напоминает ему Эш, — мы ничем не пренебрегаем. — Нетерпеливый. Ты уверен, что ты… Эш поворачивается, позволяя спине удариться о дверной косяк с значительно силой. Он даже не вздрагивает. — Видишь? — он говорит. — Я абсолютно здоров. На лице Альфреда отразилась явная тоска. — Ну, тогда… может… Он тянется к Эшу, ища, стремясь, хотя и колеблясь. Но как только он собирается дотронуться, он останавливается, как будто вспомнив о важном деле. — Но сначала, — говорит Альфред, поворачиваясь на каблуках — и Эш наконец видит, что было позади него: Томас, терпеливо сидящий, как статуэтка в форме кошки, обвив лапы хвостом, смотрит на них огромными голубыми глазами. Огромные, голубые, понимающие глаза. Эш почти смеется. Альфред один раз гладит Тома по голове, получая в ответ чириканье. — Спокойной ночи, маленький зверь, — говорит он. И после он закрывает дверь.