Знаешь

Когда я увидел тебя, моё сердце сжалось. А потом расслабилось. Потому что оно так работает — не надейся, что это из-за или ради тебя. Ты не особенный. У тебя обычные глаза — от них кровь пузырями не идёт и артерии не завиваются вокруг запястий. Твои жесткие от воды и нежелания выливать на них химию волосы-солома не вызывают у меня никакой реакции — зрачки не жрут радужку до основания, а диафрагма не начнёт чаще скакать сверху-вниз. Ты идиот — ты начинаешь искать ответ на вопрос, сколько весит зрачок. Знаешь, я увидел тебя задолго до того, как ты решил озаботиться знанием имени того, с кем сидишь уже несколько лекций рядом. Как хищник замечает слишком слабую жертву. Он уже умеет это делать — опыт, опыт и снова опыт. Пристраивается к ней, почти ластится, прячет когти — никто не любит бегать за обедом или развлечением слишком долго. Даже если бег — это всего лишь устаревшая метафора, а на самом деле нужен всего лишь диалог и первое впечатление. Сколько там? Первые несколько секунд? Ничего: я знаю, что понравлюсь тебе. Это почти закон природы. Хищнику никогда не интересно, о чём жертва думает перед сном и о чём будет её первый роман. А ты идиот, который не понимает этого. Как и того, что вес зрачка равен моей симпатии к тебе, — полный ноль. Сотня таких же копий в двоичном коде. Ничего интересного и выделяющегося. Конечно, ты обидишься на меня. А кому было бы приятно такое в свой адрес услышать? Что ты обычный, что ради тебя ни на что не готовы и вообще — будет плевать на отказ. Конечно, тебе не хочется быть частью моей коллекции. Хотя и души-то у тебя нет, чтобы наколоть её на булавку и любоваться. Знаешь, сотни рядов таких же душ, прежде вымоченных в восьмидесятипроцентном этаноле. Для них строят лабиринты из сложенной гармошкой бумаги, чтобы им не было скучно умирать, — они заняты поиском, вечным прохождением. Суетятся, ругаются — и все что-то ищут. Им же никто не скажет, что нет ничего в этих бумажных складках. Ты бы тоже отказался, если бы я тебе всё рассказал, а не просто пихнул без расписки и устного согласия. Ты каждый раз садишься рядом со мной. Сначала через два свободных местах, потом — через одно. Я почти удивлён, что тебе требуется всего три недели, чтобы первый раз толкнуть меня локтем. Ты потом как-то раз жаловался, что до я совсем не смотрел на тебя. Как будто мне это нужно. Я знаю, что ты делаешь и что будешь делать без поворота головы: если не говорить о том, что ты слишком предсказуем, это почти чувство электролокации. Когда, знаешь, улавливается электричество от двигающихся мышц. Что-то слишком глубокое, чтобы без потерь переложить с двоякодышащих на нас и объяснить простыми словами. Ты всё равно ничего не поймёшь. Ты будешь щурить глаза поверх неправильно подобранных очков и делать вид, что тебе правда важна именно схема нейронов на доске. А, конечно, не желание подобраться ближе ко мне, когда ты заглядываешь в мой блокнот. Я ведь уже знаю, чем это всё закончится. Это повторялось столько раз, что можно вывести Второй закон Энтони Дж. Кроули. Ты, конечно, ничего не слышал про коэволюцию, но всё равно от неё не отвертишься: сколько бы обобщённый ты ни старался защитить своё сердечко от особо сильных потрясений, столько же обобщённый я буду находить способы выломать личинку каждого замка. Конечно же, тоже обобщённого. Я всегда забиваюсь на задние ряды, потому что не люблю соседей и бормочу себе под нос, когда нечитаемым почерком черкаю за лектором в блокноте. Ты — потому что опять что-то пишешь, вместо того, чтобы слушать. Ты снова идиот, и не надо находить сходства там, где их нет и быть не может. Я в жизни не поверю, что нас, кроме шумов в сердце и повышенного кортизола, что-то объединяет. Мне всё равно. Мне плевать, что ты снова поднимаешься ко мне, киваешь, роняешь куртку и морщишься, когда на ножках стула не оказывается войлочных накладок. Ты почти касаешься меня локтем. Почти — потому что это игра для тебя. Я же знаю. Мол, пойми моё отношение к себе по расстоянию между нашими руками, здесь же прямая зависимость. Идиотская игра с неработающими правилами: как ты выразишь то, что хочешь, чтобы мои руки были у тебя под одеждой, но от моих губ тебя тошнит? Не когда они заняты твоим членом, конечно. Когда говорят — ты же вечно не согласен со мной. Чёртов идеалист в чёртовом розовом мире. Ты бы на любую акцию подписался, если бы в названиях всегда писали, что это для светлого будущего. У тебя есть две отвратительные привычки: толкать меня локтем и верить в то, что я люблю тебя. Когда я сказал тебе это? Может, при знакомстве? Или когда выслушивал твои рассуждения насчёт того, что крупнейшие катастрофы двадцатого века — это предзнаменования? Боже, твои рассказы про Чернобыль совершенно не возбуждают. Ты идиот. И это очевидно. Даже когда ты снова после лекции тащишь меня куда-то и говоришь, что нашёл для нас новое место. Мы — это просто фигура речи, клише, а не то, что ты пытаешься вложить в это понятие. Мне уже говорили, что у меня избегающий тип привязанности. Можешь называть это как угодно — лучше для тебя это не станет, хоть ты и пытаешься всегда выставить всё так, будто любой контакт — это выгода для тебя. Ты не разбираешься в психологии. Может, ты и пришёл ради этого на лекции на стыке антропологии и психоанализа. Нет, я уверен, что тебя просто заинтересовало слово «религиозность» в названии. Ты ведь весь такой из себя — святоша. С идиотским именем из Нового завета — неправильной его версии, конечно же, — и верой в высшие силы. Ты ведь даже объяснить мне не смог, что ты под этим подразумеваешь. Нынче модно быть атеистом и верить в гороскопы, да-да, можешь не утруждать себя оправданиями. Я поспорить готов, что ты сейчас ни слова из лекции воспроизвести не сможешь. Ну, давай, расскажи мне, почему религиозные лидеры становились такими популярными? Вряд ли ты ответишь, что из-за шизотипических расстройств и из-за того, что оказались в нужное время в нужном месте. Ты хватаешь меня за руки, ты тянешь меня на себя. Ты ниже меня почти на голову — как и большей части аудитории. Что, незатыкающимся ртом стараешься рост компенсировать? Ха-ха. Я бы пошутил про некоторых ярых политических деятелей, но ты же обидишься. Нежная душа, которая любит грязный секс. Но только после того, как я помою руки. Ты делаешь вид, что разбираешься в истории, — рассказываешь мне о том, что коллаборационизм — слишком сложная вещь для однозначного рассмотрения, пока вытаскиваешь меня в коридор. Я тоже не знаю, предаю ли я себя, когда соглашаюсь пойти с тобой. Ты говоришь, что те, кого называют предателями, могли оказаться между двух огней — и не знать, что будет лучше. Я тоже, дорогой мой, я тоже. Знаешь, у меня тут весна, которая то в снег, то в дождь, и пластиковые пакеты с дерьмом, которое люди называют чувствами. Они тоже не гниют столетиями и расстраивают экологов. Если, их, конечно же, не перерабатывать. Теперь, понимаешь, почему я иду с тобой? Ты — мой завод по превращению отходов во вторичное сырьё. И только. Никто — я и тоже — не хочет, чтобы чувства копились в плевральной полости и не разлагались даже после собачьей смерти. Конечно, ведь никто из нас не Мэдисон Спенсер, чтобы вечно таскать за пазухой отходы бурной молодости с неправильными векторами. Да-да, и ты тоже сдохнешь, как последняя сука, потому что так ничего в этой жизни и не сделал. Ты перейдёшь в неположенном месте, не вовремя сядешь за руль — или, может, тоже сдохнешь от передоза и слишком счастливым, потому что будешь верить в свою исключительность. Тебе не успеют объяснить, что твои глупые книжонки никому не будут нужны, — ты идеалист, которого почему-то не успел ещё перемять мир. Не волнуйся, я не скажу тебе об этом, продолжай верить в святой капитализм. Только не надо думать, что это потому, что ты такой особенный или что я забочусь о тебе. Не хватало, чтобы ты ещё и про родственные души вспомнил. Всего лишь утилизация ненужных чувств, помнишь? Ты, идиот несчастный, так активно чешешь по коридору, что, если бы я не знал всей изнанки, поверил бы, что это всё во имя любви. Да-да, той самой о которой ты кричишь. В этих узких длинных стенах, которые похожи на рассказы моей бабки о центральном комитете, это звучит особенно глупо. Ты ведь знаешь, что зачастую любовь — всего лишь удобный социальный конструкт? Так что никаких нас, сечёшь, да? Ты знаешь, что есть в целом три направления переработки пластика? Возьмём его как модельный объект, так понятнее будет, потому что ты веришь в эту дрянь. Да-да, в любовь, я почти так и сказал. Вон, смотри, над твоим светловолосым гнездом как раз пластмассовые панели цвета пестиков неспелой кукурузы. Всего три: механическая, химическая и термическая. Первая и последняя — ещё куда ни шло. Давай, тяни ко мне свои ладошки и вымазывай теплом, которое ещё с триаса. По второй я сразу в пролёте, потому что это надо мне напрягаться, проживать, чувствовать — это тяжело, затратно и нецелесообразно. Да и смысл этого способа в том, чтобы перевести материал из одного в другой. Ты только представь, сколько для этого сил и энергии нужно? Нет, конечно, если это процесс разрушения — я бы с удовольствием, но я точно увлекусь, а социопатия нынче не в моде. Ты так и не научился отличать оксид от кислоты — даже не начинай, мне всё равно. Лучше выключи уже свет, я устал изображать эмоции для тебя. Ты уже затащил меня в какой-то слишком дальний туалет, чтобы его систематически посещали, и снова решил проверить свою гениальную гипотезу о том, что свет мешает процессу. Бред, прости господи, но ведь я же соглашаюсь. На самом деле всё просто. Даже если ты этого и не поймёшь. Я не показываю эмоций, и это всех и всегда обижает. А ты ненавидишь своё тело, так что это выгодно в обе стороны. В первой кабинке окна в пол — мы ведь не эксгибиционисты, в конце концов. Поэтому ты ждёшь, пока я наберу в руки воды, переставая видеть ладони, отряхну пыльцы, и заходишь во вторую. Давай, скидывай на пол рюкзак, прислоняй его к прилипшему к подставке ёршику, опускай крышку на унитазе. Давай, остался последний штрих. Наверное, герои твоих романов не испытывают таких проблем. У них всегда всё хорошо, когда дело доходит до постельной сцены. Какая там ненависть к себе? Какое там желание что-то спрятать на лице? И твой читатель, такой же потомственный кретин — и я никогда не буду за это извиняться, — верит же в это. Плачет над этим, надрывается, сопли по лицу размазывает. Фу. В жизни я эту бурду читать не стану, даже чтобы проверить, — и не думай мне начинать рассказывать. Я здесь просто, чтобы быстро кончить, а не рассуждать о том, что делает с людьми игра в чувства. Я стаскиваю чёрные очки, смотрю, как ты закрываешь кабинку, и сразу же на ощупь тяну руки к тебе. Попадаю сразу же, точно, как будто меня это правда волнует и я запомнил за столько раз, насколько твоя талия ощутимо ниже моей. Ты не видишь, как я касаюсь твоих облепленных толстой кожей свободной пары рёбер, а я — не показываю тебе равнодушие. Как хорошо, что оно не светится в темноте. Это просто механическое трение пальцев о кожу и джинсов о бёдра. Это просто моё желание избавиться от ненужного. Ты ведь знаешь, что ты всё ещё самый обычный? На твоём месте мог бы быть любой — и я чувствовал бы то же самое. Прижатую к пальцам ткань рубашки, смявшуюся под зубами негладкую кожу соска. Я чувствую щекой волосы на твоей груди, и думаю, что они такие же светлые. Это просто гипотетический интерес, а не внимание к тебе, идиот. Знаешь, мне рассказывали, что секс под кокаином становится звериным. Человек выжирает себя изнутри желанием и трахается все сорок восемь минут, пока спермы не останется, пока возбуждённые химическими соединениями чувства ещё будут реветь и тут же протухать, едва оказываясь на воздухе. Возможно, это мой единственный способ правда что-то почувствовать, пока ты позволяешь лезть себе в трусы. Короткие жёсткие волосы колют мне ладонь — ого, ты утром тщательно брился? Какое внимание к деталям. Своих героев ты тоже прописываешь так же тщательно? Для этого ты ведь досконально должен был изучить любовь, как она действует, на что у неё аллергия. Расскажи, я уже должен начать задыхаться оттого, что чувствую слишком много к тебе? Любовь уже должна пузыриться и ползать у меня под рёбрами? Мне должно казаться, что Бог протянул ко мне руку без перчатки и перстней? Это просто интерес, не надумывай ничего. Наслаждайся процессом, пока я снова и снова поддаюсь на твои идиотские уговоры, потому что мне это выгодно. Ты прижимаешься ко мне слишком сильно, и у меня не хватает амплитуды для движения кистью. Даже если бы любовь и была, она бы не уместилась между нами. Ты раздавил бы ей селезёнку, пока пытался бы вжаться оголённым животом в вспухшие вены моего предплечья. Я хватаю тебя около рёбер и отодвигаю от себя, чтобы упасть на закрытую крышку. Моё быстрое движение вверх-вниз руками — это всего лишь желание вырисовать твой силуэт в темноте. Не ласка, совсем нет. Вот, почувствуй, как я вожу указательными пальцами по месту, где кожа собирается в складку под грудью. Там должны быть растяжки — как жаль, что ради красивого слова я не могу сказать, чувствую их подушечками. И нет, я бы не хотел увидеть тебя при свете. Я не герой твоих идиотских книжек, которому не только оргазм важен и который будет восхищаться всеми несовершенствами тела в своей кровати. Ты мне нужен только потому, что я не люблю мастурбировать. Зачем, если есть столько людей вокруг, которые готовы переспать без воздушно-капельной передачи чувств? Всегда ведь есть ты, в конце концов. Я помню, как ты сказал мне, что не умеешь целоваться. И что потерял девственность с почти незнакомой девицей год назад — а потом она стала прокурором. Поэтому ты ей доверяешь. Конечно, я не стою твоего доверия — мне плевать, поверь. Это было бы даже глупо. Информация о месте моей учёбы и совпадение в выборе вечерних лекций ничего не даёт. Я ненавижу доверять и своих бывших. Ты ведь знаешь, что, чтобы перестать думать об одной дуре, я каждый день говорил себе, что она умерла? Описывал пластиковые стулья на церемонии, собирал список приглашённых, представлял, как её идиотка-мать поставила памятник сразу, а не через полгода, из-за чего он просел и накренился. Конечно же, вправо. Тебя я даже вспомнить не смогу — поэтому не волнуйся, что я буду вырисовывать твоё непроизносимо-библейское имя на розовом неоформленном граните. Это всего лишь дрянной секс в кабинке без света и чувств. Твой член скользит в моей руке, и я смачиваю головку слюной. Прохожусь языком, обхватываю губами. Я уже не раз это делал — я знаю, что нужно тебе. Как и любому другому, кто мог бы оказаться на твоём месте. Тебе ведь хорошо. Ты сплёвываешь на меня пережёванные стоны. Конечно, я ведь знаю, что головку следует особо обходить языком и натягивать крайнюю плоть. Знаю, как насаживаться так, чтобы после не обливаться слезами. Я даже руки подключаю и иногда касаюсь языком яиц. Разве такое сделаешь, когда слишком сильно любишь? Это же расчёт, продуманное умение, которому явно учатся без перерывов на признания в вечной верности. Знаешь, я тут подумал (да-да, именно в тот момент, когда невидимый для меня ты тянул к невидимому для тебя мне свои черные-черные руки и вполне ощутимо хватал за волосы): а ведь какие должны быть проблемы у всяких там ангелов и демонов по этой части? Только представь. Даже если взять неправдоподобные шесть тысяч лет — пренебрежём остальными несколькими миллиардами. Если с этим отрезком разберёмся, то и с миллиардами по аналогии. И с четырьмя, и с тринадцатью. Но подумай: мне всего пара шагов за двадцать, а я уже живое пособие «цинизм для чайников во всех областях». А им каково, подумай? Чем они занимаются? Ведь все эти интрижки через две-три сотни лет смертельно надоедят. Любви, прости Господи, не будет, страх тоже с ограниченным сроком годности. И что? Как безалкогольный виски в себя заливать. Бог явно этот момент не продумал — или прогулял, когда им на курсах юных Создателей объясняли. Скажешь, что тебе-то дело какое? Мол, у тебя всего лишь шестьдесят осталось — вряд ли такие проблемы возникнут. Возможно, ты и прав. Только тебе полегче, ты ведь это осознаёшь? Чувствовать линейно — легко. Не задумываться, не искать выгоду и пути, не убеждать себя. Это проще. Вряд ли сильно скучнее — ты ведь всю жизнь свою этим занимаешься. Ходишь за людьми, вытаскиваешь из себя нагноившиеся, как аппендикс, слова — их, если срочно не удалить, тоже потом чёрт выскребешь из брюшной полости. Или грудной. Или из того же рта. Я не хочу, чтобы ты рыдал на мне и никак не мог вытащить из щеки десяток букв л и ю. Иногда — например, когда движения моей руки у основания члена и моих губ идут в разнобой и мне приходится остановиться, — я думаю о том, а не упустил ли я чего. Может, когда мы целовались без света в первый раз или когда ты специально обходил всё здание, чтобы найти кабинку без света и окон. Ты так не думаешь? Я тебя даже идиотом называть не стану — ты только ответь. Плевать на зрачок, на предпосылки религиозности — ты мне про это скажи. Как будто это наши десять минут на небесах, только мы уже давно выросли и больше не играем в игры. Мы сразу переходим к сути. Может, в этом и есть наша проблема. Или только моя? Ты-то — у тебя ведь, кажется, правда всё хорошо. Ты ведь, даже несмотря на всё моё пренебрежение, правда веришь в искренность. И мою в том числе. Нет, подожди: ты правда можешь объяснить, как любовь, которая снимает роскошные коттеджи и остаётся мёртвой с запахом типографской краски, может уместиться между стульчаком и сломанным смывом? Я сильнее оттягиваю кожу, насаживаюсь горлом так, что начинаю кашлять, поднимаю глаза туда, где ты всё равно меня не увидишь. Ты ведь не видел, как я смотрю на тебя, потому что, черт возьми, ничего нельзя увидеть под чёрными линзами. А я в аудитории, кроме тебя и лектора, ни одного лица не видел. Я вытираю глаза грубым от прошедшей зимы запястьем и думаю, что описал бы в деталях самым неразборчивым почерком каждую секунду твоих похорон, если бы знал, что больше никогда тебя не увижу. Если ты никогда больше не включишь свет. Я работаю рукой так активно, что мышцы сводит. Мне всё равно. Мне плевать. Я смотрю в эту чёртову темноту и знаю, точно знаю, как выглядят твои глаза. Особенные, зеленоватые, самые красивые, блять, в той аудитории, в городе, во всём мире. Я знаю, какие твои слишком жёсткие волосы на ощупь, знаю, как они застревают между пальцев, как они вжимаются в мой подбородок, когда я всё никак не могу отпустить тебя и дышу на тебя перебродившим корвалолом. Потому что у меня больное сердце. Не из-за шумов, патологий и нерадивой матери-алкоголички — а из-за тебя. Ты его, не умея целоваться, выжрал, вымарал, искромсал и переплавил. Ты переработал его в постоянные мысли о тебе. Ты выкрутил температуру настолько, что оно, обезумев, разорвало мне плевру, обуглило диафрагму, выломало рёбра и, сбившись с ритма, вывалилось на кафель тебе под ноги. Посмотри на него: в полной темноте оно дрожит и тянется к тебе. Хищник вырывает себе когти и толкает их окровавленными лапами к жертве, интересуясь как она спала этой ночью. Боже. Ты заливаешь мне руку спермой, и я откидываюсь назад, потому что больше не могу дышать. Я идиот, ты же знаешь об этом? Первый закон Энтони Дж. Кроули заключается в том, что я люблю тебя. Что бы я ни вкладывал в это чертово устаревшее понятие. Можешь послать меня, объяснившись на языке сближенных локтей. Я с трудом отпускаю тебя в этот раз. Снова. Вжимаюсь в твои волосы, прикосновение которых буду хранить целую неделю, — до следующей среды. Постоянно наклоняюсь, чтобы увидеть твои глаза, — начинай подставлять руки, чтобы поймать моё сердце. Оно летит на асфальт и лижет хлопающими клапанами твои бежевые ботинки. Ты говоришь, что всё равно знаешь, что я люблю тебя. Я не помню ни слова из лекции — только твой мягкий оголённый живот и стоны над моей головой. Я помню, как ты уходишь, выпутываясь из моих уставших и бесполезных без твоих плеч рук. Я помню, как мои губы идут трещинами, а во рту остаётся сукровица, когда я вылизываю твою спину словами о своей любви. Я облизываю кожу с химическими ожогами, падая на расцарапанное кресло автобуса, — мне ведь нельзя водить, когда от меня воняет корвалолом и любовью к тебе. Самой настоящей, которая только есть и которую только можно выдумать. Так только идиоты умеют, знаешь, да? Тебе почти повезло — только я не скажу тебе об этом. Не признаюсь. Буду отрицать всё и лепетать что-то про весну и желание кончить. Я снова не буду верить себе и звать идиотом не того. Каждый чёртов раз. Я открываю твою дрянную книжку и начинаю плакать с первых же строк.