Исповедь

Твой взгляд пустой, практически мертвый. Мне невыносимо его видеть, невыносимо понимать, что это из-за меня, из-за меня одного. Все началось три недели назад. Тогда я был самовлюблен и счастлив, я искренне купался в лучах твоего обожания. Не понимал, как я богат, как дорого то, что я имею. Я помню, как помертвело твое лицо, когда я сказал: — Ты мне надоел, Россия, — бросил будто бы мимоходом, совсем не осознавая, сколько боли я причиняю тебе этими ужасными словами. Сначала ты даже подумал, что это просто шутка. Но я не шутил. — Пять лет отношений… Для меня это слишком долго, извини. Недавно Германия так заигрывал со мной, так соблазнительно прикусывал губу, а я даже не мог ему ответить из-за тебя! И я ушел, разрушив все, что ты строил долгие годы нашей совместной жизни. Забрал свою чашку из-под кофе, свою одежду и съехал с твоей квартиры в тот же день, вернувшись в свою давно уже пустующую холостяцкую берлогу. Мне отчего-то было не очень хорошо на душе, но тогда я не придал этому значения. Я ведь поступил, как и раньше — порвал отношения одним махом. Я всегда так делал, когда мне кто-то наскучивал, и я уж точно не думал, что когда-нибудь за все эти игры с чужими чувствами меня настигнет возмездие. Чтобы чем-то перекрыть беспокойство, я позвонил Германии. Мне показалось, что голос его звучал разочарованно, тем не менее, он согласился приехать. — Кончая, ты шептал его имя, — Германия курил в постели, а я смотрел в потолок. У меня никогда не было, чтобы я шептал в порыве страсти чье-то имя. — Просто привычка. Пройдет, — придумал я отговорку скорее для себя, чем для Германии. Прошла неделя. Обычно, разрывая с кем-то длительные отношения, я обязательно гулял по барам и тусовкам. Теперь же не хотелось. Совсем. Я мог бы сказать, что не стояло, но я бы соврал — стояло, еще как. Но только на одно существо во всем мире. Я позвонил Канаде. Порою мы с братом были не против порезвиться в постели — мы даже не считали друг друга братьями, хорошо знали друг друга, так что помех не было. Не было и отношений — только секс. Канада очень удивился, когда я позвонил. «Ты уверен, что хочешь этого?» — его голос звучал почти укоризненно, но тогда я особо не обращал внимания на такие вещи, и только сейчас понял, что Канада на самом деле хотел сказать. «Ты уверен, что не пожалеешь?» Я ни в чем не был уверен. Я только хотел снова стать свободным, снова начать получать кайф от того, от чего и раньше я получал удовольствие. Я не понимал, что со мной происходит. Я не понимал, что привязался к тебе сильнее, чем мог себе представить. Я не понимал, что способен привязаться. — Зачем пришел? — твой голос холодный. Ты открыл мне дверь, твоя высокая фигура застыла в проеме каменной статуей. Мы встретились первый раз с тех пор, как я ушел. — Я… — слова застряли в горле. Я не думал, что внутри меня есть сердце. Я не думал, что оно способно так сильно болеть. — США, — устало произносишь ты. — Пожалуйста, говори, зачем ты пришел, и уходи. Я не хочу видеть тебя. От тебя несет спиртом, перегаром и дрянными сигаретами. Вязкий запах этого всего мешается с твоим, и я чувствую, как ужасно мне становится лишь от того, что я довел тебя до такого состояния только одной своей дурной выходкой. Ты бросил пить и курить где-то на третьем году наших отношений. Потому что это раздражало меня. Спустя столько времени я не понимаю, как тогда, еще три недели назад, я мог быть таким слепцом. — П-прости, — смог прошептать я, низко склонив голову. Ты устало вздохнул и пустил меня внутрь, уйдя вглубь квартиры и оставив распахнутой дверь. Я медленно вошел, захлопнув ее за собой. Ты развалился на диване в гостиной и хлебнул из горла открытой бутылки алкоголя неизвестной марки. Цвет подсказывал, что это был коньяк. Вокруг валялись пустые бутылки. Судя по всему, там было все, от вина и шампанского до самой банальной водки. Стоило отобрать у тебя бутылку, но я не мог двинуться с места. Ты же и вовсе перестал обращать на меня внимание, увлеченный своим занятием. Зачем я пришел? Что я собирался сделать? Лишь увидеть, как я разрушил тебя? — Россия, — неуверенно начал я. Ты не слышал и не слушал. Тогда я сказал громче: — Россия! Ты перевел глаза на меня. Твой взгляд все еще не был замутнен — у тебя была высокая устойчивость к алкоголю, я откуда-то знаю это абсолютно точно. — Зачем ты пришел? — ты резанул своим голосом по живому. — Мне и без тебя хорошо, видишь? Развлекаюсь. Я дернулся, спрятал глаза и отобрал у тебя бутылку. — Господин Соединенные пока Штаты, — мне казалось, раньше твой голос был холоден? Сейчас им можно было заморозить планету. — Какого черта вам от меня понадобилось? Говори и выметайся уже. Раньше твой голос был заботлив и ласков. Я этого не понимал — я другого не слышал. Как ты, такой грубый со всеми чужими людьми, мог быть таким чутким со мной? — Прости меня, — я съёжился под твоим пристальным взглядом, но все равно продолжил. — Я… Понимаю… Что как раньше уже ничего не будет, но… Ты по-прежнему смотрел на меня безучастно, будто и не здесь. Будто ты не первый человек, которому я говорю эти слова. Будто ты не первый человек, перед которым я чувствую всепоглощающую вину. — Прости меня, — я сделал то единственное, что пришло мне в голову — я опустился на колени и обнял твои ноги. Я видел, как вытянулось в удивлении твое лицо, но меня уже несло дальше: — Прости, молю! Я виноват! Я ужасен! Но я сделаю все, что только тебе будет угодно, лишь бы ты простил меня! — Все, что угодно? Тогда выметайся! — я отпрянул, настолько много гнева было в твоих глазах. — Как ты вообще посмел явиться сюда и говорить, что жалеешь?! Ты не простишь мне моего предательства. Никогда. Но я все равно не мог уйти. Меня тянуло к тебе, как мотылька на свет. Я остался стоять на коленях, когда ты отпихнул меня от своих ног. — Люблю тебя, — прошептал я. А ты все понял и пнул меня ногой в живот за эти слова. Я согнулся в крючок — было чертовски больно. Но я заслужил. Раньше ты никогда не позволял себе бить меня. Да я и не был сильно слабее. Просто ты пылинки с меня сдувал, как с драгоценной золотой статуэтки. — Какое ты имеешь право говорить эти слова сейчас?! — ты, кажется, по-настоящему взбесился. Твои глаза сверкали так неистово, но теперь я понимал — они все равно прекрасны. Особенно — когда не пустые. — Сколько раз ты сказал их за пять лет?! Молчишь?! А я скажу тебе: ноль! Ты замахнулся, но я даже не пытался закрыться. Я был с тобой согласен. Я все это заслужил, и все синяки буду носить, как награду. Но ты убрал руку. Скривился, плюнул в мою сторону. Подошел, наконец, приподнял голову за подбородок. — Сколько? — спросил ты. Вопрос не требовал уточнений. — Двое, — я зажмурился. Внутри гулко билось сердце. — Германия и Канада. Ты снова замахнулся и дал мне такую пощечину, что перед глазами потемнело. Чертовски больно. Еще раз замахнулся и дал в другую щеку. Лицо пылало от боли. — Они говорили, что я шептал твое имя, когда кончал, — произнес я одними губами. Ты зашипел, словно рассерженный кот, но больше не ударил. Ты наклонился и поцеловал меня. Губы обожгло остро, внутри все скрутилось в тугой узел боли и удовольствия. У поцелуя был привкус соли и горечи — ты плакал. Ты, такой сильный, всегда стоящий за моей спиной огромной скалой, поддерживающий — так просто оказался сломлен, и только лишь из-за меня. Ты брал меня — почти не растягивая, на сухую, пытаясь то ли отомстить, то ли просто от злости изнасиловать, но от тебя я никогда не чувствовал такого неистовства, такой бешеной ярости. Ты всегда был осторожен со мной в постели, даже если был снизу. Сейчас ты тянул меня за волосы и брал-брал-брал — до изнеможения, до черноты и звезд пред глазами, до сладкого беспамятства, грубо врываясь толстым членом, загибал в такие позы, что я просто был на грани того, чтобы свалиться в обморок — так было чертовски хорошо и одновременно больно — не столько физически, сколько внутри. Мне казалось — я опять делаю тебе больно. И я шептал извинения, как молитву. — Заткнись, — рычал ты, а потом трахал меня в рот, до самого горла, не позволяя вдохнуть. Я хрипел, из меня вырывались какие-то сюрреалистичные жалкие звуки, но я не сопротивлялся — все, что угодно, лишь бы тебе было легче. Тебе легче не стало.

Бонус. Сцена после титров.

На следующее утро ты извинялся сам. — Я заслужил, — ты хмуришься на убежденность в моем голосе и рассматриваешь фиолетовые синяки на моей шее. — Я не имел права. — Имел, — вздыхаю я. — Просто я козел. — Рад, что ты это понял.