Трамвай

Грохоча, трамвай проезжал под окнами двухэтажного деревянного дома. Нина потому и сдавала комнаты жильцам дёшево: звон-шум спозаранку и до поздней ночи, хлипкие стены тряслись, угрожая обрушиться. И дороги нормальной поблизости не было – трава да рельсы. Нина постоянно писала жалобы в высокие инстанции: не про шум, он-то никуда не денется, а про то, что зимой не чистят на трамвайных путях снег, а летом не выкашивают траву. Ведь это опасно! Вагонное колесо с рельса соскочит – что тогда? Нина сетовала на коммунальщиков и транспортников, что не могли насчёт этих дел меж собой договориться. Грозилась, что на тех и других управу найдёт! «Управа» в лице кругловатого человечка с лоснящейся физиономией и двух дамочек, сумевших перекричать даже горластую Нину, появилась однажды и пообещала всё исправить, убрав рельсы совсем. Нина размахивала руками – сама себе мельница и Дон Кихот – и пыталась убедить чиновников, что это не выход, но её не слушали. Вскоре вышло официальное распоряжение о закрытии маршрута. Однако трамвай продолжал с лязгом и грохотом проноситься мимо, будто никакая «управа» ему не указ. …Нину Юра знал ещё с той поры, когда она была девчонкой с прыгающими косичками и разбитыми коленками. Да они все такими были тогда: тощие, загорелые, исцарапанные. Коленки в зелёнке, губы в лесной ягоде – чернике, ладони в рыжей глине. Только Юра и его друг Валерка были оболванены под машинку налысо, а Нину, как она слёзно ни просила короткую стрижку, мать заставила растить волосы и туго заплетать косы. Девочка же! Девочка из Нинки получалась так себе, а вот товарищ – отличный. Она прятала косы под кепку, заправляла подол сарафана в старые Валеркины шорты – и карабкалась по-обезьяньи на дерево, лихо сигала с обрыва в травяные заросли (и не пищала, почёсывая укушенные крапивой икры), а на лёгком, как стрекоза, велосипеде мчалась быстрее мальчишек. Случались в жизни трёх друзей и тихие вечера, особенно осенью, когда от затяжных дождей было некуда деться. Тогда собирались у Нины. Кружили старенький глобус, листали толстенные энциклопедии и звёздный атлас Нинкиного деда, который ещё Юркиной бабушке преподавал в школе физику, астрономию и географию. Иногда запускали на трескучем проекторе учебные фильмы о полёте Гагарина и о путешествии в Африку. Голос диктора, комментировавший кадры, проецируемые на повешенную на стену простыню, был скрипучий, как расшатанные половицы, и Нина хвастала, что документалки озвучивал сам её дед, – врала, наверное. И музыку слушали – огромные бобины с плёнкой крутил магнитофон «Днепр». Пританцовывали под ритмы зарубежной эстрады, грустили под хриплый надрыв Высоцкого. Была на катушке и немудрёная, звучавшая иногда и по радио, мелодия со словами о том, как «адресованная другу ходит песенка по кругу, потому что круглая Земля». – А она точно круглая? – усомнился как-то Юра, задумчиво поворачивая глобус. – Ты что – дурак совсем? – возмутилась тогда Нина. – Тебя, как Гагарина, зовут, а ты разводишь мракобесие. – Не мракобесие, – сердито мотнул головой Юра. – Просто… никто же не знает, как оно на самом деле. Вдруг это иллюзия? – Чего-о? – обиделась за родную планету Нина. – По-твоему выходит – они все врут, что ли? И учёные, и космонавты, и… мой дед? Нинкин дед был незыблемым авторитетом, конечно. Однако Юра заупрямился: – Не врут, но могут и ошибаться. Вот про генетику же ещё недавно говорили, что лженаука. А она никакая и не лже… – Есть доказательства, – упрямо пробубнила Нина. – Ни одного такого, чтобы… вот прямо руками потрогать. Нина растерянно притихла. Шуршала перематываемая плёнка магнитофона, тикал на полке будильник, за окном капал дождь и шумел, позвякивал, двигаясь по рельсам, трамвай. – Трамвай! – выпалил вдруг молчавший до того Валерка. – Что? – Трамвай наш потрогать руками – запросто. Юра и Нина ошарашено на него посмотрели. Что он несёт? – Глядите! – на полном серьёзе принялся рассуждать Валерка. – Этот рейс, без номера, идёт только в одну сторону. Где у него конечная остановка, с которой он повернёт назад, никто не знает. Скорее всего – нигде. Рельсы опоясывают земной шар, вагон движется, движется, движется – вот и всё. Такая гипотеза. Что такое гипотеза, они знали из фильмов Нинкиного деда. Это значило: то ли есть, то ли нет. – Ну, ты загнул, – недоверчиво хохотнул Юра. – Хочешь сказать, трамвай и через нашу страну, и через Америку идёт? И по океану? – Возможно, для него специальный тоннель построили. Под водой. – А… кто построил – американцы или наши? – уточнила Нинка. Никому не хотелось, чтобы молодцами оказались капиталисты. А если наши, то почему у пассажиров никто не проверяет документы? Вдруг кто-то захочет в Америку удрать! – Ни те, ни другие, – выдохнул Валерка и таинственно прищурился. – Иные цивилизации, вот кто! – Инопланетяне, что ли? – скептически протянула Нина. – Так их же не существует. – А трамвай существует. Хотя… вполне вероятно, он и не трамвай вовсе, просто его нам таким показывают, чтобы мы тут все с ума не посходили, если увидим, что это такое на самом деле. Знаете ли, всё может быть. Или… не может. Гипотеза!.. На трамвай без номера, дожидаясь его у остановочной, в солнечно-жёлтый цвет выкрашенной, будки они садились не раз. Проезжали немного, подталкивая локтями друг друга и хихикая от волнения, и выскакивали. Возвращались пешком или на тряском автобусе. Не знали сами, чего опасались больше, – разочарования, что трамвай глупо разворачивается где-нибудь за городом, или открытия, что два блестящих рельса действительно опоясывают земной шар. «…Потому что круглая Земля», – да? Проехались через несколько дней после школьного выпускного бала, словно прощаясь: с провинциальным городком, с детскими фантазиями, друг с другом. Вышли у железнодорожного вокзала – как раз к поезду на Москву. Юра решил поступать в педагогический, отличница Нина нацелилась на МГУ. Валерка помахал им из трамвайного окна: – Гудбай, студенты! Я ещё покатаюсь. Увидимся! Больше они о нём ничего очень долго не слышали. Даже родители Валерки не знали, где их сын, что с ним произошло. Их обоих закрутила столичная жизнь, у каждого своя. А потом случилось так, что мир вокруг круто поменялся: то ли оттого, что наступила в стране перестройка, то ли потому что сами они повзрослели. Юра учил детей и тихо радовался, что выбрал специальностью математику, а не историю с географией: в алгебраических формулах ничего не изменилось. Женился, развёлся, исправно платил алименты на дочку, пока не выросла. Со временем освоил компьютер, разобрался и с интерактивной доской, но когда пришла дистанционка – уволился. Вернулся в родной городок. Встретил Нину, бросившую в девяностые науку ради коммерции. Теперь, оставив московскую фирму на сына, она выкупила полностью деревянный двухэтажный дом своего детства, сделала в нём ремонт и сдавала квартиры. Юра устроился в местную школу и снял у неё комнату. По вечерам вместе по-стариковски пили чай с покупным печеньем (кулинарничать Нина не любила), показывали друг дружке фотографии столичных внуков, вспоминали детство. С Валеркой Нина переписывалась последние несколько лет – нашлись в соцсетях и очень этому обрадовались. Друг детства преподавал русский язык в одном из колледжей Нью-Йорка. Уходил от прямого ответа на вопрос, как оказался в Штатах, – всё шутил про трамвайные рельсы, проложенные по дну океана: удачно так, мол, сложилось, что Земля круглая. Или не шутил? И вот теперь сообщения от него не приходили уже больше месяца. Юра волновался тихо, про себя, а Нина (сильная Нина, которая и плакала-то только на похоронах деда) ревела горестно, по-бабьи, когда думала, что не видит её никто. Или же выплёскивала бурные эмоции, ругая местные власти, вознамерившиеся отменить маршрут без номера и разобрать рельсы. Однажды ранним утром, спустившись во двор, она вдруг закричала, разбудив квартирантов: – А вот пусть всё к чертям ломают – теперь уже не жалко! Юра выглянул в окно. Из остановившегося трамвая вышел седой худощавый мужчина в джинсовом костюме. Уронив во влажную от росы густую траву клетчатый чемодан на колёсах, он, широко раскинув руки, двинулся навстречу шумно всхлипывающей – теперь уже от радости – Нине.