Кривов, Кривов

"Городок Кривов, наверное, место мало кому известное - да и кому, собственно, оно нужно? Утопающее в полях, тонущее в горах, что если кто-то и проезжает по трассе, ведущей или к озеру - большому, соленому, с горным фоном - или к более известным местечкам - к паркам, к стареньким музеям, уютным лесочкам для пикников - так вот если кто-то и едет по новой разбухшей трассе, то Кривов будет последним на что можно обратить внимание. А меня занесло туда, как поздний, осенний, сухой и мокрый лист, который ветер выбрасывает в лужу. И я не пожалел." Верн Вернов. "Записки, пути" том 8. На чихающей машине, катясь кривым пнем, я заметил указатель: заржавевший, под густой крышей пышных майских деревьев, словно подглядывающий. Остановившись, я прочитал, что слева - дорога к Кривову. Незнакомое место, подумал я, а значит что-то интересное, по крайней мере необычное, там есть. И также из-за того, что машина моя, словно больной дряхлый старик, еле плелась, а до ближайшего известного оживленного поселка было еще ого-го как далеко, то идея посетить городок, который видимо популярностью не пользуется показалась увлекательной. Свернув влево, машина начала скакать, как в мультфильмах, натыкаясь на камни, прыгая из лужи в лужу болотной рыбой (из-за чего через пару минут мой старенький красный автомобиль стал серым). Первые метров пятьдесят дорога шла через густой лес, затем, подпрыгнув на бугре под которым шумела река, я выехал на ровную поверхность - смесь глины, земли, камыша и травы, то есть вокруг кляксой рухнуло поле. Далеко-далеко был еловый лес, преклоняющийся перед горами, разделенными зеленым и белым цветами пополам. Чуть далее стали видны первые дома: из глины, из голого кирпича. Проехав с километр опосля реки, я погрузился в село из бедных домов: паслись коровы подле домиков, не было почти нигде заборов, а если и были, то из веток или обломков шифера, белье висело близ дороги, а чумазые дети то и дело соскакивали с нее, завидев лавину пыли, эпицентром которой был я. Проехав еще с пару минут, сначала с двух сторон вновь открылись поля, ничем не закрываемые, а затем, уже на последнем издыхании машина затормозила у въезда в город. Всего было три дороги: одна - вот удивительно, была асфальтирована и вела в городок(лишь шлагбаум пока что был помехой); вторая, конечно, влево, утопала в распухшей грязи, глине, сначала вела прямо, а потом косилась вновь влево и зазывала куда-то в сторону трассы; ну а третья видимо огибала город, заворачивая сильно вправо, уводя , быть может, в тупик. Будка около шлагбаума пуста, стекло в пыли, мухах, паутине, муках и еще в потеках какой-то жидкости, сильно напоминающей слезы битого лбом в стекло человека. Из деревянной избушки с закопченной трубой, высовывающейся, как большой палец из шлепанца, вышел увенчанный горбом библейский старик. Губы бились льдинами друг о друга, а глаза его, кажется, не зрячи. Он открывает шлагбаум, затем шаркая калошами(уверен - без стелек), подходит, стучит в окно - я открываю. - Чево-ш? - спрашивает, хрипя, свища своим опухшим ртом. С минуту я смотрел на его вскидывающиеся волосатые ноздри, затем поехал дальше. - Ко-о-о-злиное дитя-я! - взвыл старик, но я уже не видел его. Колеса лишь изредка наскакивали на ямки, дома тут, конечно, были богаче, но все же низкие деревянные заборы открывали рыхлые половинки дверей и иногда разбитые окна, заросшие палисадники, кучи ненужного хлама на дворах: сломанные вилы, сдутые колеса, тракторные шины, стеклянные бутылки и прочее, что не жжется в печи. Не понятно куда ехать, поэтому я направился на площадь. Там были и фонтаны и памятники: каждый фонтан был в форме трех дельфинов, струи, конечно, не хлестали, а в резервуаре покоилась немного зеленоватая и грязная вода; памятник Ленина высотой в метров пять или целых шесть был лишен большого пальца, а ноги его были разукрашены в красный цвет. Был и памятник в два метра, но я никак не мог понять кто это: бородач, глаза, уши, лоб, да и все части тела никак не привлекали внимания, видно было, что это чудо стояло тут еще раньше Ленина. У чуда ничего, кажется, оторвано не было. Бедный и милый Ленин. *** Я познакомился с помощником мэра. Судя по его рассказам, тут работа ихняя хороша, ибо делать ничего не нужно: люди тут все коренные, скрытные и в принципе мэр и помощник сами не особо понимают зачем тут нужны. Тут нету даже полиции, да и в целом им известно лишь то, что прошлый властитель сбежал пол года назад и вот только две недели как поставили нового. Мне дали карту, мы попрощались, отвлеченно поговорив о чем-то(он на десять лет старше меня) и я поехал в гостиницу. Надо сказать, что дорога неплохая тут лишь центральная, а за каждым поворотом: ямы, ямы... Не унывая, доехал я почти до самого края города, где ели и акации были в еще большем количестве, чем в прочих частях. Поворот к гостинице шел вверх по бугру, с него мне открылись еловые леса, холмы в высокой траве, налитое луной озеро, даже несколько домов и(как я прочел на карте) школа(думается мне, что она закрыта). На самом подъезде к ограде из ржаво-зеленых прутьев машина, сначала издавая какие-то рвотные звуки, затем зашипя овчаркой, замолчала. Косящееся в сторону холмов трехэтажное здание было ободрано, грязно, на заднем дворе завывали собаки. К красной облупленной двери вели три ступеньки с обваливающимися краями. В двух окнах первого этажа, полным стаканом, вылитым на бумагу, опрокинулся свет. За дверью кряхтело, чмокало, твердо вбивалось пятками в линолеум, чье-то видимо тяжелое, распухшее тело. С минуту постояв на пороге я дождался ключа, провернувшегося так, будто он случайно подглядел за обнаженным уродливым телом. Дверь рванула на меня, чуть-чуть не коснувшись носа. Показался мужчина лет сорока, почти без зубов, в белой грязной рубахе, убегающей до колен, он был похож в ней на мешок с челюстями, рогами и прочими костями животных, забитых на ферме жирным, пузатым ножем. Сначала он хотел что-то сказать, но метнул мне за спину сгусток слюны, утер рубашкой губы и с минуту молча смотрел на меня, как кот смотрит на выстроенный город из еды на столе-Титанике. Я сказал ему, что хочу снять номер, что моя машина сломалась и что я голоден. Он моргнул, словно я палил из пулемета, а пули никак не хотели в него попадать. Затем, размашисто вздохнув, низким, не человеческим голосом, рванул пастью кусок воздуха: - Входы, мужык. Он запер дверь и мы пошли по темному коридору с пышущими свежестью кактусами на облезших подоконниках, шепчущих о том, что старость души - дело дельное. - Входите, входы. - мужчина довел меня до кухни, где под заляпанной мухами лампой сидели его жена, сын и дочь. Ложки бились о тарелки, хлеб кишками цвел, вилки торчали из тарелки с салатом, каждый стакан с крепким чаем пустел. Глаза детей враждебно чиркнули по моей шее, женщина не подняла глаз, лишь немного сильнее сжала ложку и придвинула тарелку. Ее дочь с короткими ногами и длинной шеей закашляла, уронив на пол вилку. - Вы меня простите... - это я им говорю, но хозяин сунул позади меня стул и я невольно обвалился на него. - Чаю, что-л? - это был один из тех вопросов, который как бы упреждал: только попробуй согласиться, мразь лощеная, чулок пыльный, я тебя... - Нет, не стоит. - пробормотал я. Он с минуту молчал, обведя комнату бычьим сопением. *** Когда мы вновь шли по забитым теменью коридорам к рецепции, то из верхней комнаты бились в пол вспышки клавиш фортепиано. Лунная соната, подумал я, также глядя в большое окно главной залы, из которой виднелось ночное алмазное лицо. - Ты, в общем, - начал мой милый Харон(почему-то мне именно так хочется его называть) - не имеешь выбора, где тебе ос-сесть, есть номер на 3 этаже с двумя комнатами, есть комнатка на первом, прямечно возле нашей. Я, конечно, выбрал комнату на третьем этаже - соседство с таким человеком мне не очень нравилось. Взяв ключи, я из приличия сказал, что найду номер сам, хотя он точно и не собирался меня проводить. Однако одарил тусклым фонариком. Спасибо. Шарик света словно вел через гущу леса. Звуки фортепиано все лезли и лезли. Проходя мимо комнаты из которой они исходили, мне вдруг захотелось постучать, сесть, слушать - хоть что-то прекрасное за целый день. И шарик прилип к двери, как бы зазывая, он немного трясся: в-верх-в-в-низ. Стук-тук-тук. И вдруг - тишина... Я только сейчас ощутил давящую боль в спине. Стук-тук. С-с-тук... Казалось, что укоряющий взгляд луны заморозил весь дом. Фонарик погас. Обведенная желтой рамкой дверь исчезла. Я пошел искать лестницу во тьме, шаг да шаг, отдающий болью, растворяющейся по всему телу. Рука вела меня, невольно нащупывая путь, скользя по холодной стене. И окна были темны, и лишь тучи немного пенились в них. Напротив моей комнаты кто-то жил. И тоже, видимо, был человеком музыки! Но флейта тихо бродила, блуждала в бреду. Я прорывался к своей комнате, будто через камыши. И зайдя, вздохнув, донным камнем скользнул на кровать: заскрипело и даже так затрещало, что в глазах показался огонь, высовывающий лапы из-под кровати. *** Вот черт - и меня, как катану, вынуло из сна. Я потянул запястье к лицу. Времени нет - ночь плюется темнотой. Я откинулся на облако. "Можно войти?" "Да... Хотя, нет, постой..." - Кто?! - Парень, разреши... в-войти. - низкий голос старика, исходящий будто из ямы, разинувшей пасть в томительном ожидании гроба. - Позвольте, полноте? Входите... оставьте свое счастье здесь... - сев на кровать, я не понимал как вообще говорить. Приходили какие-то образы из "Дракулы" - последнего, что я читал. Дверь совсем безшумно, разиня пасть, дыхнула человеком с руками в пальто. И он сел на кровать. С пару минут мы молчали, привыкая друг к другу. - Вы знали, что мертвые дети умеют летать по ночам? - Нет, - отвечаю я, думая, что это продолжается сон. - Разве могут? - Ах! Вполне да, вполне, в-вполне. Стоп. То есть - как? Я впустил какого-то мужчину, который задает мне бредовый вопрос, в свою комнату? В секунду я вскочил к черной дыре окна. Он немного вздрогнул. - Вы! Ты! Что? - голос срывался на визг. - Это что значит что? Вы-ыйдь! - Сами вы ведь и впустили. А мне страшно. Вдумайтесь: этот маленький трупик каждую ночь прилетает к моему окну. Об это знаю я да его мать. Может, отец - ему тогда все равно. - он поднял голову и в его почти скрытых чертах маячило доверие. Я уперся спиной в подоконник. - Я в детстве думал, что по венам течет не кровь, а душа. Поэтому в моей жизни было лишь две трагедии. Первая, когда я сильно порезался, и мне казалось, что из меня уходит душа, а вторая, когда мне сказали, что кровь - никакая не душа, тогда я порезал вены - не умер, как видите. Так вот я это к тому... А чтоб тебя, я ж о другом, да? О ребеночке. Могли бы вы ночевать в моей комнатке? Со мной, конечно... Я даже могу заплатить. Дело в том, что это сын моей... да неважно. Ну, то есть сын моей приемной дочи, ха-ха-х. Она, знаете, с рождения ребеночка со мной не общается совершенно. А родился он, знаете ли, годик назад, хе-хе. - он смолк, как смолкает ливень, когда уже лить, вроде, некуда - Мне кажется, что вам надо выспаться. Или... - я пытался рассмотреть свою обувь(я в ней уснул, наверное, впервые в жизни) - Или вы больны? - Я? Да! Мне больно от того, что мне никто не верит. А почему? Потому что я стар, горбат(у него совсем не было даже намека на горб)? Потому что я выгляжу, как тип, который безумен: эдакий таинственный и врущий старик из глупых историй? Да, да, я не глуп, я похож. А вы похожи на молодого героя, который приехал в незнакомый город, затем начал всякое разгадывать, всякое суваться, героически терпеть лишения, а потом ах-ох - с дамой, без дамы - вы величественно его покинете. Он пробормотал что-то еще, но я уже не услышал этого, ибо старое ведро выкатилось из моей комнаты. И я начал думать. Думать о том, что это все взаправду интересно. Затем я обернулся к окну - оно было с задней стороны здания - малость видны прячущие в листве наготу деревья, у основания дома порой лают на духов лунного плеска собаки. Оглушающе несущейся лавиной реальность заглотил сон.