pleasant july

      Полевая практика. Два слова, два месяца и минус двадцать две тысячи йен в кармане Хасэбэ. Он искренне ненавидит цифру два. Сначала университет высасывает из него последние остатки человечности, когда приходится грызться с Соузой за место у научного руководителя, а потом и узнать, что руководитель этот слёг в больницу на полгода минимум. Потом Мицутада говорит о том, что ему душно тут, в центре Японии, и уезжает посреди учебного года на Юг. Шлёт каждый день пачками фотографии где счастливый он и несчастливый Оокурикара сидят в каких-нибудь кафе. А Хасэбэ тут, в Токио, один, злой и уставший. Практика в департаменте конечно манна небесная, особенно учитывая, что он самый последний вообще на неё попал, но вот новости о том, что придётся ехать чёрт знает куда. Хасэбэ негодовал. Так сильно негодовал, что уже через несколько дней Соуза не выдержал и залепил тому затрещину прямо посреди кафетерия. Хешекири Хасэбэ — ноль, Соуза Самонджи — один. — Ну как там мой самый лучший знаток Нобунаги-ко? — Умирает.       Мицутада был таким довольным судя по голосу, что Хасэбэ захотелось его придушить. Сидит сейчас в какой-нибудь Окинаве, мечтательно капает на мозг своему недопарню-недодругу о диссертации, пока они выбирают очередное место для недосвидания-недовстречи. Всё с ним не бывает до конца. Может, если бы они тогда на первом курсе бакалавра не разругались так сильно, что вся кафедра знала подробности и причину спора, то сейчас бы в Окинаве сидели вместе. — Ты же едешь на практику с Соузой? — Откуда знаешь? — Касен-кун рассказывал. — О нет, вы что опять? И Хасэбэ понимает, что спросил это слишком громко, потому что в трубке начало что-то шуршать и бурчать. Неужто Оокурикаре стало интересно, что там «опять»? — Касен мой соулмейт, мы говорим о возвышенном, обсуждаем его хокку и шоколад. — А с Оокурикарой вы просто трахаетесь? — Хасэбэ!       Хешикири Хасэбэ — минус один, Шокудайкири Мицутада — ноль целых пять десятых. Хасэбэ было немного стыдно, всё-таки огрызаться на лучшего (читай единственного) друга было плохой идеей. Они с Соузой конечно дружат, но Мицутада, например, в лицо никогда не даст, даже если захочет. Большой плюс дружбы с ним. От недостатка общения страдать конечно не приходилось, но иногда вот такое вылезало и становилось совсем тошно. Никто же не виноват в том, что все живут так, как хотят, поступают как велит сердце, а не как Хасэбэ — боялись до конца магистратуры и шагу ступить от отца.       Хасэбэ в принципе ровно дышал в сторону семьи. Когда они с Соузой начали встречаться, он и маленький Саё заменили ему не только семью, но и отчий дом. Наверное, только дядя оставался тем самым человеком, который и после школы заберёт, и приготовит бенто, и проводит первый раз в университет, хотя ты и не просил вовсе. Но конечно же стоял с красным носом и розовыми щёчками, потому что слишком сильно их тянули для улыбки. Их с Соузой объединяла нелюбовь к отцу и острое желание сделать что-то, что потом отпечатается в стенах гребанного Тодая лет на десять минимум. Вся кафедра помнит, уже как лет шесть, как они напились в первую же неделю после посвящения и устроили пьяные дебаты. Там же и с Мицутадой каким-то образом познакомились, Хасэбэ не совсем помнит.       Этот разговор тоже хотелось бы забыть, извиниться сорок раз, пробивая лбом пол, а потом ещё раз всё забыть. Перед этим нужно пожаловаться Соузе какой он никудышный, чтоб получить в ответ неизменное «так оно и есть, Хасэбэ». Спасибо, Соуза Самонджи, огромное спасибо.

***

— Здесь ужасно жарко.       Гребанный июль, нет, надо было эту практику организовывать в июле? Хасэбэ снова негодовал, но в этот раз как можно тише, щека всё ещё помнит тяжелую руку Соузы. — Ты бы нацепил ещё что-нибудь на себя сверху, может полегчает. — розоволосое нечто жмёт плечами и поправляет съехавшую с макушки шляпу.       Соуза вновь покрасился, возвращая красивый розовый цвет, о чём успел оповестить Хасэбэ в три часа ночи сообщением с припиской «смотри что сделал». Хасэбэ посмотрел, оценил по десятибалльной шкале на двенадцать, высказал своё недовольство сбитым режимом и убрал телефон обратно под подушку. Соуза вообще всегда красивый такой, вечно ходит на двенадцать из десяти, а Хасэбэ в своих трениках и фиолетовой толстовке чувствует себя немного не «будущий работник департамента истории префектуры Токио». — Твой сарказм меня убивает. — Тебя убивает черная кофта в плюс двадцать восемь, Хасэбэ-кун. И, возможно, шесть чашек кофе перед защитой.       Как обычно, Соуза с лёгкой руки зарабатывает очки. Хасэбэ уходит в непозволительный минус. — Нам с местными надо будет поговорить. — их настегает Никкари, накинув на голову Хасэбэ маленькую панамку с лягушками. Оправдательно ведёт плечом, давая понять, что дальше разговор на эту тему не пойдёт. — Говорят тут какие-то невероятные религиозные придания есть. — Кто говорит? — Секрет. — и Никкари улыбается. Той самой лукавой, которую показывает только, когда ему доверили какой-то вселенский секрет.       Соуза недоверчиво поворачивается, сначала кивая на панамку с лягушатами, а потом резко ахает, смотря на Аоэ и прикрывает рот ладошкой. Иногда Хасэбэ думает, что у этих двоих какая-то телепатическая связь. Соуза мягко смеётся и натягивает шляпу глубже на глаза, щипая Никкари за плечо. Им стало почему-то весело. — Сначала сбросим вещи, а потом пойдём в поле. Немного поспрашиваем там.

***

      Старые домишки были спасением, в них как будто было на двадцать градусов холоднее, даже без кондиционера. Тут по всей видимости только недавно узнали о том, что такое стационарный телефон, так что найти какие-то другие блага цивилизации Хасэбэ не решается. Пихает под лавочку сумку с вещами и загнанно дышит в панамку со смешными лягушатами. Никкари и Соуза ушли, оставив его бубнить в предсмертном пыхтении, одного. — Йо, я Нихонго. Сопровождать вас буду. А ты че это один?       Хасэбэ тяжело вздыхает, убирая панамку и смотря на верх. Ох, немного не так он представлял местную общину. Нихонго этот конечно огромный, такой огромный, что не по себе. Да вы шутите? Рядом пристраивается ещё один не менее огромный парень, кажется чуть старше, и приветственно кивает. Представился как Отегине, и почему-то Хасэбэ словил ощущения будто попал на косплей-фест, а перед ним в наглую устраивают сценку из Баскетбола Куроко. Они о чём-то долго шушукались, то и дело поглядывая вниз, может решали какая роль подойдёт Хасэбэ?       Мысль конечно была очень важная и несомненно правильна, но как-то неожиданно пришлось придти в себя уже на поле. Всё ещё в черной кофте и панамке с лягушатами. Хасэбэ вроде как отмахнулся, мол и так сойдёт, остыл пока ждал вас всех, но видимо это всё брехня. Ничего он не остыл и сейчас, кажется, снова отключится, но уже по-настоящему. Будет лежать в пшенице и думать о том как там Мицутада в Окинаве, пока по лицу бегают мышки, оставляя своими маленькими лапками следы. И всем будет всё равно, Соуза лишь покачает головой и скажет: Ну и хрен с тобой. Зато как красиво выйдет, тут тихо, ветрено немного и из-за этого почти не слышно местного забавного диалекта, зато слышно как на соседнем поле убирают рис. Здесь было неплохо.

***

      Хасэбэ резко открывает глаза, понимая, что стало как-то темно, а ещё на лоб что-то капало. Ожидать можно было чего угодно, например, он упал в канаву или Никкари решил его поцеловать просто потому что это Никкари, но реальность была куда лучше. По бокам от Хасэбэ действительно была пшеница, а сверху на него смотрело белое вытянутое лицо в смешной соломенной шляпе с перышками. Красивый, думается Хасэбэ, невероятно красивый. Сейчас бы вот опять закрыть глаза, потом посмотреть на небо, потрогать пшеницу, чтобы как-то придти в себя. Нельзя быть таким красивым, просто нельзя. Он ещё минуту смотрит то на белые ресницы, то на едва подрагивающие губы, видимо что-то шепчет или прямо в голос говорит, Хасэбэ не понимает, все молчат или это у него шум в ушах такой антуражный. — Ну ты и удивил. Никогда ещё не находил красавчиков в поле. Около воды вот да, было дело.       Сидел рассказывал как этот Нихонго однажды напился на фестивале и потом его случайно нашли в луже в рисовых полях, а Хасэбэ смотрел и кажется не слушал. Внутренне хихикал, думая как этот красавчик похож на журавля и сразу давал себе затрещину. Так себя ведут только негодники, а Хасэбэ таким не был. — Полежим ещё или пойдём в дом? — Мы лежали? — Я немного повалялся с тобой. Подумал ты так с природой связываешься или просто с ума сошёл, решил тоже попробовать. — Мгм. — Хасэбэ немного повертел головой, случайно мазнув носом по руке, и как-то стало сразу дурно. Чужая рука была ужасно холодная, пахла солью и хлопком. Как будто посреди поля оказался маленький океан. Ужасно хорошо. — И долго я…мы тут? — Час? Два? Я не знаю. Но ты не боись, я тебя шляпой накрывал пока сам в панамке твоей смешной сидел. Думал удивить как проснёшься, но не получилось.       Хасэбэ лежит и думает о том как он очарован, смущён и сбит с толку, ему срочно надо залезть в бочку с ледяной водой, чтобы утопиться там и заодно замерзнуть. Этот парень всё ещё такой красивый, и не понятно, это из-за желтого поля, в котором он выделяется белым пятном, или сам по себе невероятный такой. Незнакомец — сто, Хешикири Хасэбэ — минус двести. Пока рейтинг потихоньку складывался в голове по строгой иерархии, они успели подняться и потопать в сторону домов. Солнце уже не так пекло и в целом было спокойнее, только щёки щипало от старых поцелуев горячих лучей, вероятно завтра кто-то будет красный. Они идут очень близко, очень рядом, непозволительно долго и Хасэбэ умудряется почувствовать запах арбуза, удушающе свежего. Немного принюхивается, ведя носом в чужую сторону. Его ловят как мальчишку — открыто и сверкая широченной улыбкой. — Думал мы сначала познакомимся, но если у вас городских принято сначала принюхиваться, то я очень даже за. Удивил, мальчик, вот так удивил.       Так улыбается, будто ещё немного и вспорет грудь клювом и вытащит сердце, такое безнадёжно открытое и горячее. Щёки краснеют даже не успев дождаться завтрашнего утра, по глупому покалывают и выдают Хасэбэ с поличным. Как хорошо, что жизнь это не навсегда, думается Хасэбэ, и они продолжают идти ещё ближе чем шли. В голове специально потихоньку открываются ящички с лекциями по физике и химии, вытаскиваются всякие пояснения о броуновском движении, всяких ионных атмосферах и электрофоретическом эффекте, который тормозит ионы. Сейчас у Хасэбэ в голове полный электрофоретический эффект, потому что ионы там не то, что тормозят, они вообще не двигаются. Но приходится что-то да понимать, улавливать сигналы, потому что ему всё рассказывают и рассказывают о Никкари, который успел заговорить их служителя храма до такой степени, что он в первые за последние три года вылез в город средь бела дня. Был каким-то очень довольным и как будто в предвкушении драки. Что-то отзывается покалыванием в сердце, когда Хасэбэ слышит про то как его сначала искал Соуза, прыгая по полям в своей «огромной шляпе, он что так везде ходит?». Мысленно Соуза Самонджи снова получает двенадцать из десяти.       Хасэбэ интересуется почему они столько времени лежали в поле, а не потащились к домам. Ему весело отвечают, что старикам не пристало таскать молодых крепких красавчиков по грязи. Конечно, лежать рядом, дожидаясь, когда эти молодые красавчики чисто гипотетически могут проснуться куда лучше и интереснее. — Как вас зовут?       Только под вечер он решился спросить, когда его сначала расцеловали в обе щёки, а потом дали подзатыльник за то, что совсем не думает о себе, болван. Соуза долго ругался, а потом выдохся и побежал к Никкари донимать его фокусами местной малышни с ножичками. — Цурумару! У Миказуки снова заклинило спину, иди помоги, пока я не прибил его. — Весь в делах, весь в заботах. Какая я важная птица. — и снова улыбается и смеётся, так издевательски, совсем как шебутной мальчишка. Так широко и радостно, будто сейчас раскрылась тайна столетия, над которой корпело не одно поколение ученых. Хасэбэ не против быть таким учёным, чтобы год за годом разгадывать, смотреть и щупать. Но пока он так и остался сидеть на лавочке, прокручивая в голове этот секундный смех. Красивый, зараза. Всё-таки полевая практика это не так уж и плохо, даже препротивный липкий июль кажется лишь слегка душным, как раз таким, чтобы можно было уткнуться в чужой затылок, дышащий свежим арбузом, чтобы сидеть и ждать. Просто ждать чего-то.