Рябинная ночь

Игорь просыпается от режущей боли в груди и надрывно мычит, жмурясь до пылающих пятен перед глазами, и сворачиваясь в калачик в попытке уменьшить боль. Одеяло рядом шевелится, резко вспыхивает светильник, и Петя обеспокоенно дотрагивается до напряжённого плеча: - Игорёш, эй. Ты чего? Петя аккуратно касается горячего лба, придвигается ближе и растерянно смотрит, как Гром мученически стонет. Выдыхает шумно и гладит нежно по волосам: - Родной, не молчи. Болит? Желудок? Сердце? Игорь, сжимая кулаки, выдыхает в перерывах между стонами: - В груди... Щемит. Не знаю... Больно, Петь. Петя, кажется, матерится под нос, выпутывается из-под одеяла и торопливо слезает с кровати: - Сейчас-сейчас, Игорёш. Я скорую вызову, всё хорошо будет. Он спешно мечется по комнате в поисках айфона, пока Гром протестующе ворчит на излёте сил: - Петь, не надо... Я полежу и пройдёт. - Гром, ты мне живой нужен, а не в виде гранитного памятника, - с плохо скрываемой паникой в голосе огрызается Хазин, наконец-то нащупывая телефон под кроватью. Игорь по привычке хочет поспорить ещё, с Петькой они постоянно мерились гонором с самого первого знакомства. У него, тем более, это не в первый раз, в последние месяца сердце иногда прихватывало после задержаний или кофе, но потом быстро проходило, оставляя Грома на растерзание недовольно-взволнованного взгляда Пети. Тот пытался своего мужика спровадить к кардиологу уже пятую неделю подряд, почти что за ручку не отвёл. Игорь же считал, что всё это пройдет само. Старость просто, никто ведь не говорил, что в сорок пять он будет скакать как двадцатилетний. Даже Петя, перешагнувший порог сорока двух завёл себе в привычку гонять на неделе на йогу (что порадовало Игоря, потому что в лосинах Хазин выглядел сногсшибательно) и на выходных вместо хуятте пить фреши. Естественно, пытался и дома приучить их с Громом к здоровому питанию, но Игоря это нисколько не впечатляло, и он, тяжко вздыхая, надеялся сбегать после ужина в ларёк с шавермой до закрытия. Игорь для себя решил, что для крепкого здоровья его вполне устраивает восьмичасовой сон, киномарафон на выходных и секс с ворчащим из-за новых штор Хазиным. Они уже вместе были больше десяти лет, и у обоих уже не было дикого желания трахаться на любых поверхностях, срывать голос в стонах и страстно царапать спины до кровавых разводов, которые потом ныли несколько дней. Нет, теперь их вполне устраивали беседа о делах за ужином, целомудренные поцелуи по утрам перед раковиной и сон в обнимку. Пете нравилось в полушуточной манере чихвостить Игоря, который снова забыл купить овсяное молоко, а Игорю держать Петю за руку во время субботней прогулки по парку, когда Петька поворачивался к нему с тёплой и счастливой улыбкой и умильно тыкал пальцем в нос. Гром и был бы рад Петю успокоить и сказать всё это, но боль противно отдавалась в лопатке и туманной пульсацией в руке, от чего Игорь мог лишь сильнее сжимать зубы и жмуриться. В ушах шумело и сосредоточиться с трудом удавалось только на собственном сбивчивом дыхании. Запомнились только попытки Пети приобнять, поцеловать в мокрый из-за пота загривок, успокаивающе погладить, как будто маленького ребёнка убаюкивает. - Родной, потерпи. Я здесь, слышишь? Скоро всё закончится. Петя оказался прав, когда вызвонил скорую. Хазин перепуганный, взлохмаченный, в пижамных штанах и футболке, в накинутый сверху кофте Игоря, метался из угла в угол в коридоре больницы, заламывая руки. Он впервые так отчётливо понял, что Игорь может умереть не только из-за своего настырного характера. Не только из-за шальной бандитской пули, пера под рёбра или высокотехнологичного злодейского оружия, а просто от обычного инфаркта, от которого в день умирает сотни тысяч человек. Он мог умереть прямо сейчас. От этой мысли собственное сердце болезненно ёкало, потому что в первом случае Петя мог его уберечь, заставить надеть бронежилет или отговорить от новой безумной идеи, а сейчас он ничего не мог поделать, только сверлить взглядом свои криво завязанные кеды и морщиться от неприятного запаха медикаментов. Пете показалось, что у него ноги сейчас отнимутся, так дрожали коленки, когда к нему вышел уставший дежурный врач. - Инфаркт, - басит доктор, - боль купировали, провели реперфузионную терапию, состояние стабильно. Можете его сейчас увидеть, только недолго, ему сейчас нельзя напрягаться. Петя на негнущихся ногах несмело входит в палату и в животе что-то неприятно сжимается, когда он натыкается взглядом на бледное лицо Игоря с бесцветными губами. Тот смотрит в ответ очень устало, улыбается едва заметно и слабо хрипит тёплое: - Петенька. Хазин, обычно лощёный и породистый, в пижаме выглядит должно быть донельзя смешным и нелепым, но думать об этом не хочется ни минуты. Перед ним Игорь, живой и улыбающийся. Петя садится рядом на стул и мягко сжимает широкую ладонь с катетером, проводит по чужим острым костяшкам. - Прости, - произносит Игорь. - Видимо третья кружка кофе на смене была лишней. Петя облегчённо смеётся, чувствуя, что глаза всё же становятся влажными. Чёртов переизбыток эмоций. Хочет уже привычно съехидничать в ответ, но предательская слеза всё же срывается с ресниц и Хазин судорожно сглатывает. - Петь, не надо, - тихо просит Гром, крепче сжимая чужие тонкие пальцы. Он не хотел, чтобы Петя расстраивался и переживал за него. Гром не знал, что с ним бедным приключилось, пока Игоря везли на скорой и оперировали, будь он на месте Хазина, то точно бы свихнулся от страха. - Извини, - с болезненной улыбкой отвечает Петя, стирая слёзы с щёк размашистым жестом. Добавляет приглушённо, - Я так перепугался, Горь. Я на секунду подумал, что вдруг... - он, не договорив, прикусывает нижнюю губу, хмурясь. Даже думать не хотелось, что могло случиться. Их счастливая, уже семейная жизнь, могла рухнуть в один момент. Он мог потерять его. Самого дорогого и любимого человека за всю его жизнь. С которым они столько лет прожили и в горе, когда орали и ссорились, штопали друг друга после огнестрелов и ходили на скучные светские мероприятия, и в радости, когда они целовались до опухших губ, обнявшись, смотрели на разводные мосты и отдыхали на Мальдивах. Хотя последнее тоже для Хазина стало испытанием, он год уговаривал Игоря на это. Они вместе прожили четверть своих жизней, дослужились до полковников, сделали в конце концов ремонт. Игорь бесил, когда забывал замочить тарелку, или Гром злился на то, что Петя наорал на его нового стажёра. Но как бы они ни собачились, они всегда были рядом в важные моменты. Игорь прятал дрожащие ладони в свои и целовал в макушку, когда Петю трясло из-за накатившего синдрома отмены, решившего проявиться спустя много лет. Когда же у Грома случился завал на работе и сложное дело, и тот, приходил домой ни живой ни мёртвый, Петя подсовывал ему ромашковый чай и устраивал у себя под боком на диване. Они любили друг друга. Они были семьёй. - Прости, - уже серьёзно повторяет Игорь, жалостливо надламывая брови, - Я не хотел, чтобы ты переживал. Петя шмыгает носом и кладёт подбородок на кровать рядом с громовским бедром, чувствуя, как тот запускает длинные пальцы в петины шелковистые волосы. Хазин смотрит задумчиво на тонкие давно зажившие шрамы на руках, особенно крупный и глубокий на правой, который Гром получил в психушке, на забавный шрам в виде молнии у брови, на маленькую родинку на щеке. Его собственная упрямая ищейка, наводящая страх на всех криминальных элементов Северной Венеции. Верный друг и любящий сын, готовый всегда поддержать. Партнёр, который препирается из-за нового расследования в полвторого ночи и виновато топчется на пороге квартиры. Петя в такие моменты ругался на него на чём свет стоит, а потом заставлял идти мыть руки и есть разогретый по пятому кругу ужин. Знает ведь, что Гром только свою шаву, наверняка, в обед перехватил и сидел над бумажками весь день, забыв про еду. Игорь временами был невыносим. По началу со скрипом учился доверять, потом врал, чтобы сберечь и не подвергать Петю опасности, но, в итоге, они как-то всё же прижились друг с другом. Петя тоже был не подарком, вообще нихрена и нисколечки. Однако Игорь, видимо, тоже нашёл в нём что-то особенное. Вместе они были счастливы. - Мне иногда кажется, что я тебя ненавижу от того, как сильно люблю, - шепчет Петя. Игорь усмехается, наблюдая из-под будто налитых свинцом век, и ласково отвечает: - И я тебя, душа моя. Тяжёлая ночь заканчивается, когда в окна Мариинской больницы светят первые золотистые лучи, а первые птицы звонко перекликаются поглядывая под нежно-лазурным рассветным небом Петербурга. Воздух в такие моменты, особенно свежий, ничем не скованный. Петя ещё со времён своих московских загулов любил раннее утро, потому что отходняк ещё не накрыл, а яркая вакханалия наконец-то отступила перед тихим спокойствием. Обычно Хазин в такие моменты лежал в крепких объятиях Игоря в их кровати с дорогущим бельём, подаренным тётей Леной на годовщину, и слушал мерное дыхание под ухом. Этим утром после всех переживаний оставалось только чувство выжженного поля внутри, но дыхание заснувшего Игоря всё ещё звучало над ухом, а значит всё не так уж и плохо. Осталось только заставить Игоря отлежать весь положенный больничный и приучить к новой диете, и в ответ подарить упаковку чая заместо кофе. Но они обязательно справятся, по-другому и быть не может. У Пети, также как у и Игоря, грудь щемит только от того, как он этого непутёвого оболдуя любит. До сих пор. И навсегда.