Дурак в болоте утонет, а болото не шелохнется

Тьма затянула коридор, ночь клубилась, тяжелая, глубокая, словно омут речной. Лишь в окнах лаборатории, как маяк, свет горел, да макушка Белозерова над микроскопом маячила. Манила, словно бабочку огонь. Костя пальцы в кулак сжимал, так что хрящи похрустывали да костяшки болели от напряжения. С места не двигался. Ждал. Даже не смотрел почти. Взгляды украдкой бросал и отворачивался, будто на воровстве поймали. Спросили бы — нечего в микроскоп пялиться, ничего-то нового на стеклышке не лежит, все просто как дважды два. Дело обещало быть сложнее некуда, а обернулось домашней драмой. И жаль вроде бабу: ясно же, что в аффекте приложила мужика поленом, Антонова ведь сказала: живого места на подозреваемой нет, и в медкарте третий выкидыш подряд стоит. А с другой стороны глянешь: а что не в полицию пошла, а на поленницу за дровами? Белозеров с Белой с вечера на что-то забились: Сережа говорит, мол, не убийство — самозащита. А Костю спросили бы… А Костю не спрашивают. Кто он, этот Костя? От кофе во рту вязало, курить хотелось так, что глаз начал дергаться. Бросил украдкой взгляд: не трудится над уликами Сережа Белозеров. Смотрит на Костю через несколько стеклянных стен. А в глазах — будто море мертвое плещется. Ни всплеска, ни ветра, ни лунных отблесков.

***

Прежде, десять лет назад, Костя дураком был. Был да и сейчас остался, а только постарел дурак, на свете пожил, отложилось наконец в головушке чугунной, что есть что-то важное на свете. Раньше-то что казалось первостепенным? Урок гонять, баб трахать и носы на ринге ломать, да с другом лучшим хлестать водку. Так и жил, от дела к делу, от женщины к женщине, да от пьянки к пьянке. А сейчас-то? Дела все те же, как галька речная, одни на другие похожие, и друг лучший все тот же, да только и друг постарел, и ценности не те, и пить столько, как в молодости, уже не выйдет. А что женщины… Ушли в прошлое хрупкие чувства к Оленьке Дунаевой, а что до других… Прежде, десять лет назад, Костя дураком был. Был дураком да им и остался. Не то чтобы раньше он не обращал внимания на экспертов: от лаборатории зависели порой сильнее чем от начальства. А только спросили бы тогда Костю, какого цвета глаза у Сережи Белозерова, ответа бы не дождались. Теперь Костя знал: они каре-зеленые, что болотная гладь.

***

Костя титаническое усилие сделал, чтобы от стула отклеиться да выйти из безопасных стен буфета. Коридор пересекал — будто на каторгу шел, и остановился в дверях лаборатории, всем телом оперевшись на косяк. — Ты сегодня не на ходу? Подбросить тебя? На часах бежали вперед цифры, словно надеялись убежать. — Тебе не по пути. И все же Белозеров подался вперед, поднялся на ноги, худые и длинные, как спицы вязальные, повел плечами, разминая явно затекшие мышцы. — Да брось, мне не сложно. Не ночевать же тебе тут. Как будто впервой. Костя по журналу посещений смотрел: Сережа пришел на работу позавчера. Замерли, уставившись друг на друга. И казалось Косте: будто сопливый школьник в глаза первой учительнице глядит. Совсем раскис. Размяк. И Белозеров, спокойный, как удав, Белозеров, казался Колоссом, титаном, подобно Атланту, на чьих плечах — весь небесный свод и экспертный отдел ФЭС. — Вообще-то я рассчитывал дождаться, пока метро откроют. А ждать где станет? На работе? Да знает его Костя: не ждать будет — еще какую-то дрянь под микроскоп сунет, чтобы и вовсе про дом забыть. Или в круглосуточном кафе засядет? Да в ближайшем от конторы — третий раз за месяц санитарные инспекторы ползают подобно тараканам и мухам. Нечего делать там, ну. Косте бы сказать, что не надо, не сложно, ему, мол, тоже в Сережин район надо, у него, может, девушка там, но Костя… Костя в гости пригласил раньше, чем мозг выдал команду не открывать рот. И знал ведь, что Белозеров не согласится. Да кто они друг другу, чтобы в гости захаживать? Да еще по ночам? Но Белозеров поднял взгляд, как болото темный, и губы дрогнули в вежливой улыбке. — Я живу рядом с метро, — ляпнул Костя, уже когда погасили повсюду свет и спустились в гараж, где пискнула поджидающая хозяина тачка. Ляпнул — и язык прикусил, себя последними словами распек, на душе заворочался стыд, огромный, как уссурийский тигр, и когтистый. Белозеров благодарно улыбнулся, но промолчал. Он вообще заговорил, лишь когда отъехали от конторы на порядочное расстояние. Вот только физически они уехали, а из умов работа не шла. — А я все же найду доказательства, что это самозащита, а не убийство. — Адвокат порядочный попадется — и так докажет. Да что ты, мы же все понимаем: муж смертным боем бил. Да таких… Сажать таких. На стул электрический. Да полстраны разом… И как живут? Иногда Костя раскрывал глаза, поднимал голову от папок с делами, от бутылок, от книжных страниц да от пепельницы с бычками, поднимал голову, глаза раскрывал — и тошно становилось, как никогда. — Вечная беда, — сказал он, потому что надо было сказать. — Даже классики писали. Вот, у Замятина, помнится, рассказ есть о том же. — Точно, — Белозеров степенно кивнул спокойной, как змеиной, головой. — «Чрево» называется. Как раз недавно перечитывал. — У тебя хватает времени книжки читать? Может потому и не уходит с работы: книги читает, как улики, и улики, как книги? — Метро, друг мой, соратник библиотеки, — наставительно ответил Сережа. А Костя зацепился слухом за это «друг мой» и катал его по языку. Друг… Никогда они друзьями не были.

***

Костя дураком был десять лет назад. Был дураком, да им и остался. Потому-то и не дослужился до майора. Потому-то и Олю к алтарю не повел. Потому-то и проморгал Сережу Белозерова. Он ведь только потом, когда фотки за былые годы рассматривал, вспомнил, каким Сережа был в молодости. С глазами живыми, как у японской кицунэ, в костюмах, всегда аккуратно сидящих на фигуре, с челочкой, как будто девчачьей. И взглядом ласкал масляным, улыбка тонкая скользила по губам и сулила исполнение всех желаний. И тот Сережа отчаянно искал общения: лип к Игорю, как пылинка к скотчу, и вокруг Кости крутился, и вокруг Лисицына тоже, и, казалось, изо всех сил пытался стать своим. Вот только Костям, Костям-оперативникам и Костям-бабникам, алкашам-Костям, интеллигентный начитанный друг был нужен, как корове седло. Слишком мало точек пересечения. Сережа сейчас, Сережа поздней осенью две тысячи семнадцатого, не был лисицей с масляным взглядом и улыбкой на губах. Смотри не смотри, не мелькнут девять хвостов, не пропорхнет в глазах яркой бабочкой обещание исполнить желание. Возмужал Белозеров, и будто болото темное плескалось внутри него: на дне покоятся и жажда общения, и легкость, и та, прежняя, безудержная сексуальность. Затянуло их тиной, ряской накрыло, потемнели светлые воды, сомкнулись. Ходи не ходи, не увидишь. А оступишься — пропадешь. Костя пропал. Вспоминал Сережу тогдашнего, оставшегося на глянцевых фотографиях да на нескольких видео с плохим разрешением, и Сережу сегодняшнего: отстраненного и спокойного, с лицом нечитаемым, как у мраморной статуи, и с худощавой фигурой, скрытой дурацкой рубашкой и пиджаком, фигурой, которую больше не подсвечивал, подобно нимбу над ангелом, ореол той безудержной сексуальности. Дураком Костя был всю свою жизнь, сколько помнил себя. Как тогда, лет десять назад, ничего не понял, так и сейчас не понимал, кто царит в его голове: Белозеров тогдашний или сегодняшний, и, кто бы ни правил балом, кто бы ни издавал указы и ни печатал разменные монеты для совести, чего Костя от него хочет? Дружбы ведь, а не секса? Он же не пидор… Хотя кому врать, ему ли, призрачному Белозерову в голове, взявшему под уздцы вороную совесть? Ведь было. Не раз прежде было. По юности еще. И чуть позже… И как только было, и с кем только было. Переспал бы он с Белозеровым? Да без сомнений! Дал бы? Да как нехуй делать! Но глядел Костя на Сережу Белозерова, спокойного, как болотная гладь, и угадывал по нечитаемому лицу: ничего-то ему не светит. Дурак в болоте утонет — прощай вольная жизнь. А болоту — тони не тони, оно даже не всколыхнется.

***

Сережа Белозеров в убранство Костиной квартиры вписался как родной. Прошелся вдоль книжной стенки, скользя внимательным взглядом по корешкам, оперся на спинку глубокого темного кресла, да перебрался на диван, как образцовый гость. Даже сделал вид, что не видит, какие кольца, подобно луговым цветам, расцвели на поверхности журнального столика. От кофе, от чая, от пива. Костя тут же за тряпкой потрусил. Тяжелым на подъем он стал к старости. Это по молодости, когда лихая тридцатка разгоняла по венам горячую кровь, Костя сутками мог носиться по городу, драться, бухать да девушек трахать. А постарел — так свободные вечера за книгами коротал в обществе Оруэлла, Андреева и Киза. Его библиотека не похвасталась бы новизной: советских подписных изданий в ней было больше, чем новинок. Костя не за новизной гнался. Даже не за знаниями. Ему старина Хемингуэй не глаза на мир раскрывал — затыкал дыру в груди, которая с каждым годом разрасталась, чтобы всосать галактику подчистую. Как болото в глазах Белозерова, пустота расплывалась, дно становилось топким, вода мутнела, и парило над поверхностью что-то неясное, будто болотный газ. Сережа замешкался, глядя на протянутую бутылку пива. Только глаза поднял проницательные, будто вытащил на свет все фантазии и больные мысли, разоблачил их, разглядел, как улику под микроскопом, и каждый оттенок Костиной мысли узнал. Костя смутился, прилила к щекам кровь, в жар бросило. Он же без задней мысли! Он же гостеприимен. Он и не думал спаивать Сережу, чтобы в постель уложить. Он же не… Крышка щелкнула в Сережиных пальцах, и стройка туманного пара вырвалась из горлышка. Губы с наслаждением присосались к бутылке. На спокойном удавьем лице мелькнуло что-то теплое, подобно заре на восходе. А говорить было не о чем. Молчание, уютное, словно мамины объятия, кружило голову, слипались глаза. Костя усилием вырвал себя из сладкой дремоты, прикипел взглядом к Сережиным пальцам, сжимающим горлышко пивной бутылки — надо было подать бокал? Костя ласкал пальцами корешок книги, с прошлого вечера поселившейся в кресле, взглядом гладил Сережины руки, в голове клубился туман. — У тебя хорошая библиотека, — отметил Сережа. Уже, кажется, не в первый раз за эту ночь. — Да вот, знаешь, с возрастом… Ну, понимаешь, наверное. Постарел, потяжелел, умнее не стал. Подурнел — даже сестра отмечает. Там, где раньше бугрились мышцы, ничего не осталось, высох совсем, того гляди рассыпется в труху. И на душе пустота разрослась. Там, где раньше бурлила жизнь. — А мне всего сорок, — улыбнулся Сережа. И улыбка скользнула змеиная, хитрая, с намеком улыбка — о большем говорит, чем слова. Сорок! А Костя, подумать только, на пару месяцев Сережи младше. А уже записал себя в старики. Улыбнулся Сережа, даже в глазах рассеялась болотная ряска, блеснул со дна клад. Сережа что-то спросил. И Костя ответил. Позднее — в упор не помнил, о чем пошла речь. О книгах говорили, кажется? Костя о чем-то заметил, что на роль дурнушки взяли стервозу с ебабельной внешностью. Еще, вроде, набоковские стихи читал. Не без подглядки в книжку, конечно. Когда бутылки опустели, Костя еще по одной принес. Сережа говорил что-то, двигались губы, и Костя смотрел, будто взглядом нектар с цветов собирал. Потом, уже проводив Сережу до дверей и завалившись в кровать, эти губы во сне ласкал пальцем… Он же, Костя Котов, хамло и быдло, он же грубиян, каких свет не видал, он же этот самый, интеллигент в третьем поколении. Он же, кажется, безответно влюблен… Он же, смешно сказать, за Сережей ухаживал.

***

Конфеты ему дарил, записки подбрасывал. Шифровался так, как будто на дело шел. Письма, не любовные даже, так, записки с комплиментами, на принтере распечатывал, да не на своем — да в конторе за тридевять земель от работы и дома. Он же руками голыми их не брал, он же подкидывал послания с ловкостью бывалого фокусника. За Олей Дунаевой точно так же ухаживал. А толку не там, не там… Костя знал: Белозеров не навсегда вернулся в ФЭС. Может, на год? На два? Может, раньше уйдет? Он и сам признавался: график в Следственном комитете ему удобнее, платят неплохо, стабильность, возможен карьерный рост… Друзей там завел. Костя зубами скрипел. А тогда, в годы давние, туманом сокрытые, что мешало подружиться с Сережей? Тем кицунэ-Сережей, со взглядом масляным с улыбкой манящей? А ведь мог бы, ведь в шаге от него жар-птица мелькнула — только руку протяни, и схватишь за хвост. Не протянул. Не подружился. Исчез кицунэ-Сережа, а Сереже-удаву и даром конфеты с записками не нужны. И дружба Костина тоже. И… все остальное. Костя ведь, смешно сказать, Сереже конфеты и записки подбрасывал, а обнаружив в своем шкафчике в раздевалке сборник стихов Аполлингера, обомлел, будто в жизни подарков не получал. Он ведь в тот день, после бессонной ночи в компании Белозерова, проспался, а после укатил в Малиновск — там грохнули мэра, сразу после поступил вызов в Окоп — мэрам областных городков вообще жилось неспокойно. Когда добрался до конторы: Сережина смена уже завершилась, и в лаборатории обитали Холодов, Тихонов да Белая — три головы ехидны. Да еще Петрович ошивался там же. А в Костином шкафу на полке лежала книга. Не новая, вот страницы потемнели сбоку и видно, что читанная-зачитанная, даже ясно, какие стихи чаще всего перечитывал Сережа Белозеров. А дальше-то что?

***

Книги продолжали появляться. Не каждый день, но с завидной регулярностью. Книги в суперобложках и без, книги, замотанные в пакет или перевязанные лентой, старые, новые… Костя места не находил, пытаясь разгадать смысл тайных посланий. Шифр внутри искал, анаграммы высчитывал, первые буквы названий сопоставлял, затем, вторые, седьмые, десятые… Не складывалось послание, не находился ответ. «Он просто расхламляет книжный шкаф, губу закатай», — хмыкнул призрачный Костя Лисицын, когда Костя мысленно поделился с ним проблемой. Вслух делиться не стал. Линия пидорства, линия этой безответной влюбленности — словом, вовсе не то, о чем расскажешь лучшему другу. Он ведь все эти годы, все десять лет, строжил себя, чтобы по пьяни, вот по той пьяни, когда язык и мозг удалены друг от друга, как Владикавказ с Владивостоком, не брякнуть в лицо друга правду-матку про то, что было. И как было, и с кем было. Иногда просыпался с жесткого похмелья, отрывал морду от салата и салат от морды и думал: «Блять неужто сказал?» Но Лис не припоминал, а значит, не знал, а значит было покоилось в глубинах Костиной памяти. — А поехали на шашлыки? — сказал уже непризрачный Лис. Сказал, косясь на книжку в бардачке и на картонный стаканчик от кофе. — Уши отморозить не жалко? — буркнул Костя и тут же понял, что станет объектом насмешки. — Вот же ты старый ворчун, Котов! А помнишь, как мы в январскую вьюгу на рыбалку поперлись? А как ты в октябре за Олиной подвеской нырял? Или, помнишь, как ты и Пашка Гранин под лед провалились, а после еще на снегоходе уперлись кататься, едва переоделись в сухое? Стареешь, капитан. — Угу. Постарел, обрюзг, на подъем стал тяжелым и ворчливым, что дряхлый деревенский пес. — А мы уже маринад для мяса купили, — добавил Лис заговорщицки. И еще тише, доверительным шепотом, сообщил: — Ты не представляешь, какой домик Юлька нашла: на участке яблони и вишни растут, беседка резная стоит, а в доме, на чердаке, камин да книжные полки по трем стенам. Кабинет настоящего библиофила. — Кого? — не понял Костя. Смутился. Внутри что-то сжалось не то от восторга, не то от ужаса. От ужасного восторга и восторженного ужаса одновременно. Дожили: сейчас пойдут шутки, что бравый капитан Котов ничего опаснее книжки в руках не держит. — Сделаем там детскую, — мечтательно протянул Лис. — Что? — Что? Поезжай, говорю, пока есть возможность, мы пока арендовали участок, а зимой сделку заключаем, так что… Жениться и плодиться собрались, что ли? Эка они прямо с места в карьер… Мысль лихой пулей пролетела, и Костя не успел ее остановить, когда рот открыл. Впрочем, успел бы — так и моргал бы дальше, стоя над болотными водами и глядя, как они вновь затягиваются ряской. — Белозерова пригласи, — попросил он. Лис согласно кивнул. — Да без проблем, ему как раз отгулы дали. Как думаешь, выпивку он возьмет или ты на всех купишь? Потому что мы берем на себя только мясо и овощи.

***

А потом они оказались на дачке. У мангала. В гостиной у камина. И у другого камина — на чердаке, в комнате, будто в тиски взятой книжными полками. Костя ожидал увидеть тут стол: непременно большой, деревянный, с тяжелой лакированной столешницей и множеством ящичков. Стол, сбежавший из фильмов про НКВД и писательских кабинетов. Но стола не было. Зато у окна стояла кровать. Низенькая — матрас на крохотных ножках. Широкая. Застеленная покрывалом с дурацкими лисичками — точно Лис выбирал, а не Юлька. Одна кровать. — Эээ, — смутился Костя. — Ну эээ… Как в анекдоте или в бульварном романе. Не брось Сережа смятенного взгляда на кровать, Костя бы не так растерялся. Смутился бы — да, переживал бы, конечно, — но не вслух. Только Сережа бросил взгляд на кровать и на удавьем лице мелькнул крохотный штришок смущения. Костя деликатно отошел к шкафу, пальцы пробежались по корешкам книг, старым и чуть поновее, взрослым и детским, приключениям, фантастике, детективам. Костя в детстве любил Жюля Верна. — Как думаешь, Костя с Юлей не возразят, если я одну книжку на время возьму? — спросил Сережа, оказавшийся бок-о-бок с Костей. Подошел бесшумно, как змей, только что не шипел. В руках у него был Стивенсон. — Сыну? Сережа кивнул. Его пальцы проследовали там же, где недавно касался Костя. Замерли в нескольких сантиметрах. — А знаешь, даже в сорок никогда не поздно перечитать любимые книги детства. Даже если ощущаешь себя старой развалиной. Язва. Любому другому Костя ответил бы. Ну, кроме Лиса. И Игоря. И мамы с сестрой. И Сережи. Особенно Сережи, наверно. — Вспомнить детство золотое всегда приятно. — А оно было золотым? — спросил Сережа. А почему не было? Хорошее детство было. Нынешняя детвора так не живет. А в Костино время-то… Ух! Жюль Верну не снилось. — Было, — искренне ответил Костя. — А твое нет? Над ответом Сережа задумался, будто удав погрузился в сон. — По-всякому, — лаконично отозвался он, когда Костя решил, что ответа не будет. И даже продолжил через некоторое время: — Видишь ли, друг мой Костя, детство — такая пора… А еще через полчаса Костя обнаружил себя рассказывающим о своих приключениях, раз уж Сережа рассказал о своих. Упомянул о друзьях, которых терпеть не могла мама, потому что боялась, что они доведут до беды. Вспомнил первую тренировку по боксу и первый выигранный бой. Поведал о том, как подожгли кабинет химии и как потом влетело от химички, так что едва не отчислили, да и оставили в школе лишь благодаря слезным мольбам тренера да обещанию своими руками возвести две теплицы и залатать крышу у сарайки с инвентарем… Костя вспоминал о детстве со смехом, тогда как в Сережином отстраненном рассказе нет-нет да звучала грусть: начитанный умный мальчик из провинциального городка, где секс, драка и выпивка — три кита, на чьих спинах стоит мир. Костя не знал: надо посочувствовать? Может, лучше сказать, что Сережины бывшие одноклассники — мудаки, а Сережа вон какой молодец? Может, просто хлопнуть по плечу? Костя бы еще обнял. Пока говорили, перешли от полок к кровати, сели друг напротив друга, так что за объятиями пришлось бы тянуться. Чтобы хлопнуть по плечу — тоже. Костя потянулся. Ладонь опустилась на плечо, губы сжались в сочувственной полуулыбке, голова лишь на мгновение последовала дальше, но замерла, так и не войдя в личное пространство Сережи Белозерова. С ума сойти, какие слова Костя выучил. Личное пространство… Ну надо же! Сладкая карамельная ночь плыла за окнами. Полумесяц шел в рост. Комната частично погрузилась в сумерки: возле полок роился сон, тогда как кровать еще освещалась светильником. Повисшее молчание убаюкивало, и Костя не стал сопротивляться. Послушно спустился к умывальнику почистить зубы, послушно разделся и нырнул под одеяло. Подчеркнуто не обернулся на подчеркнуто не оборачивающегося Сережу. И с трудом подавил желание развернуться и обхватить руками, когда Сережа прошелестел тканью пиджака, футболки, брюк, когда матрас скрипнул… На счастье, им выдали два одеяла, две подушки, кровать позволяла не соприкасаться. Костя предпочел бы односпальную. На двоих. — А знаешь, друг мой Костя, я думал, что мы станем друзьями, когда пришел к вам работать, — тихо сказал Сережа. И ничего-то удавьего в его голосе не звучало. Это все алкоголь виноват и шашлыки. Определенно. Только они. — А я дураком был, — ответил Костя. — Был дураком, да им и остался. Сережа фыркнул. Спорить не стал. Слышно было, как приподнялся на локте, и взгляд его прожег дырку в ухе, будто лазером. Костя тоже повернулся к Сереже лицом. Что? — Я могу ошибаться, — начал не-удав Сережа. — Но погоди меня убивать. За что?.. Сережа склонился чуть ниже, будто нетрезвая рука не может удержать на месте нетрезвую голову. Между губами расстояние сократилось до минимума, моргнуть не успеешь — как коснешься этих сосредоточенных губ. И болото каре-зеленых глаз совсем рядом, манит за собой, засасывает на глубины. Тони не тони, не всколыхнется… — Нет, ошибаюсь. — Сережа отстранился так же внезапно, как начал этот разговор. — Просто пьяная мысль, забудь, пожалуйста. Не подался Костя вперед. Не поцеловал. Сережа упал на подушку и отвернулся на другой бок. Нет, точно виноват алкоголь. Пора спать.

***

В шкафчике появился томик Гумилева через неделю после поездки на дачу. Книга очевидно новая, еще пахнущая краской — Костя чихнул. Страницы плотные и край острый — как нож. Костя тут же порезал палец. Как был неловким аллергиком, так им и остался. И как его не турнули со службы? Книга без записки, без пояснения. Костя неделю спать не мог толком. Лежал, до зари смотря в потолок. Двадцать три стыка досок чердачного потолка. Три размытых пятна на побелке у Кости дома. Одно большое — Марс, и два спутника — Деймос и Фобос. Костя и его чувства: влюбленность и трусость. Хотя какой из Кости — Марс… Костя смотрел на книгу в руках, словно Моисей на скрижали. Не видел ничего вокруг, не слышал, где-то рядом распинался о подаче заявления в ЗАГС друг лучший Костя Лисицын, свадьбу планировал? в свидетели звал? Костя не понимал. Что хотел сказать Белозеров своим подарком? Что он вообще хотел от Кости? Той ночью, когда нависал над ним в сантиметре от поцелуя? — Я, знаешь, дружище, понял: один раз живем! — сказал Лис, и Костя только эту фразу вычленил из всего монолога. Один раз живут, а ведь правда! Лис уже говорил подобное в прошлом — когда Костя ухаживал за Олей, когда книги дарил и плюшевых собачек. И открытки со стихами Гумилева подсовывал в сумку. — Один раз живем, Костя: упустишь возможность — второго шанса не будет. С Олей — не было. А с Сережей — чем не второй шанс? Но еще и второй упустить — не каждый дурак сумеет, а Костя, Костя-дурак, Костя-тугодум и Костя-увалень, упустит или хоть раз поступит по уму? Сережа Белозеров нашелся в буфете. Сережа пил чай. Сережа удавьим взглядом смотрел на томик Гумилева, который Костя прижимал к груди. — Можно… я на пару слов?.. — А слова, когда они так нужны, испарились, словно капли росы. Костя усилием воли заставил себя продолжить: — Ты не ошибся. Тогда, на даче, ты не ошибся. «Я действительно хочу тебя поцеловать». «Я и вправду влюблен». «Ты знаешь, мы можем хотя бы сходить в кино». Треснул удавий взгляд, и болото в глазах просветлело.