В старом сервизе спят скелеты

А с тобой что не так?

      Для всех она маленькая Жю, они стараются не опекать её слишком уж явно, но она видит. Видит.       Это неприятно.       Стены впитали застарелый запах старости и лекарств, Жю привычным движением переворачивает женщину на бок, не чувствуя, что под ней живое тело, уже давно не чувствуя, хотя она дышит, двигает зрачками, глотает перемолотое в кашу нечто с ложки. Жю равнодушно моет её, кормит, меняет постель, оставляет лампу на ночь.             Она ненавидит себя за это, но уже давно эта мысль не даёт ей покоя.       Утром собирается на работу, кажется, что форма впитала этот затхлый жуткий запах, кружится голова, может, оставаться ночевать в участке? А кто тогда присмотрит за…       В детстве Жю много раз представляла, как привяжет её к батарее и будет морить голодом или бить пряжкой ремня по голым плечам, как когда-то… Но теперь она единственная, кто у неё остался. Жалость и отвращение, больше ничего не осталось. Ни ненависти, ни злости. Её беззубый рот уже много месяцев не произносит ни слова, она только стонет и иногда кричит, опиум не помогает. Жю протирает лицо ладонью, словно стирая паутину. На работе она офицер Мино, никто не знает о… Иногда коллеги спрашивают, почему она никого себе не нашла. Пожимает узкими плечами.       Вчетвером в кабинете, отмечает, как Гарри уместил руку на колене Кима, думает, никто не замечает. Хмыкает про себя. Все в участке давным-давно всё про них знают, даже раньше, чем они сами узнали.       Её почти не раздражает. Что-то колет внутри, потому что у неё никогда такого… Нет, было, но все они сбегали, узнав о её «обстоятельствах».       Ей нравится Викмар, не смотря на его сварливый характер и депрессию. Он никогда не делает ей скидок или поблажек только потому что она женщина. Требует, как требовал бы от Гарри, и даже больше. Они стали хорошей боевой двойкой. Жю иногда представляет его перед сном, как он целует её шею или гладит длинными пальцами живот.       Никогда не трогает себя, даже дыханию не даёт сбиться, потому что на соседней кровати… В детстве ей прижигали за это пальцы, а когда её проводил до подъезда одноклассник и смущённо поцеловал в щеку, то после она не могла сидеть несколько дней.       Жан ловит её заинтересованный взгляд, уголки его губ приподнимаются. Жю накручивает отросший локон на палец. После работы Викмар придерживает ей дверь, но она не успевает рассердиться. — Офицер Мино, — полушутливо спрашивает он, голос едва заметно дрожит, — не хотите сходить прогуляться? Она смотрит на часы. Уже пятнадцать минут девятого, нужно срочно домой, иначе… Этот взгляд пустых выцветших глаз будет преследовать её до конца жизни. — Я… — не знает, что ответить, нельзя рассказывать, иначе точно никогда и ничего не выйдет, как было много раз до этого. Боится обидеть. — Я… давай… — считает про себя, — в субботу вечером, если ты не против? Жан пожимает плечами, а в руке у него сломанная сигарета. — Прогуляемся в субботу, и на дежурство, да, офицер? — фыркает он. — Это же не последняя неделя в нашей жизни, — натягивает улыбку, отворачиваясь, — просто на этой я немного занята. Он поднимает руку в прощальном приветствии и кивает. Обещание.        Идёт домой, механически проделывает каждодневные процедуры, садится возле окна. Закуривает. Когда-то ей сломали палец, когда застукали с сигаретой, он и сейчас напоминает о себе в дождливые дни, хотя сколько лет прошло…             Ломает сигарету о крышку из-под банки с огурцами.       Надевает плащ. Если что, скажет, что забыла что-то в участке…       Пробирается в медпункт, темно, подсвечивает фонариком. Открывает стеклянный стеллаж. Вот оно. Вот. После такой продолжительной болезни вскрытия не проводят.             Сердце ухает у горла.       Выходит на улицу, пряча ампулу под плащом. На мгновение ей кажется, что в участке кто-то есть, но только кажется… Почему не могла решиться так долго? Это же так просто… И так сложно.

***

      На похоронах весь участок, мало кто из них знал, что у Жю есть мама. Точнее, была. Точнее, то, что она живёт с ней и заботится уже пять лет. Сочувственные слова, похлопывания по плечу. От этого даже не тошнит.       Жю не может обронить ни слезинки, всё внутри одеревенело. Она представляла этот день десять долгих лет, а потом ещё пять. Он настал.

« — Так почему же ты не радуешься, Жю?  — Вот что с тобой не так».

            Ловит чей-то тяжёлый взгляд. Поворачивается. Жан?       Подходит к нему, подальше от стенающих старух. Их много. Мама работала в школе, от учеников пахнет так же, старостью и приближающейся смертью. Они любили её. Обожали. Хоть бы кто пришёл спросить, чем помочь. Вряд ли она таскала их за косы или стригла наголо, вряд ли рвала рисунки и била мокрым полотенцем. Говорят, она была хорошей учительницей. Жан берёт её за руку, сжимает холодные пальцы своими не менее холодными. — Завтра суббота, — говорит она, — твоё предложение в силе? Молчит. Курит. Жю начинает нервничать. — Да, — наконец, отвечает он. Она понимает. Понимает мгновенно. Страх сковывает её по рукам и ногам. — Я никому не скажу, — дёргает он уголком губ. — Не бойся.       Но почему-то от этого ещё страшнее.