Когда возвращаются ветра

— Лишь Барбатос спасет твою заблудшую душу, бард! — восклицает Барбара с самой жаркой, самой искренней верой на свете. На хорошеньком лице юной дьякониссы возмущение, бледно-розовые, мягкие лепестки губ поджаты с потешной и милой строгостью. Увлеченный своим представлением Венти не сразу соображает, чем успел провиниться даже. Всего-то нет и полудня, а он уже изрядно пьян — люди сегодня удачно добры к певцу и щедры. А куплеты его несколько больше обычного дерзки и фривольны. Голос Барбары Пейдж серебристый, нежный, звенящий, как струи мондштадских фонтанов в солнечный день, его слушать уж слишком приятно, чтоб искать в словах смысл. Но даже когда ее уже след простыл, немудреное восклицание все не растворяется в теплом, пахнущем цветами и летом ветре с лугов. Уже давно Барбатос едва ли кого-то вообще спасает. Древнему духу ветра нравится оставаться вечно юным, вечным мальчиком-шутником, подарившим свободу тем, кто щедро дарил ему свою веру взамен. Тут и там, здесь и нигде, Венти-бард принадлежит целому миру, пусть сердце его здесь, в Мондштадте, и не принадлежит ничему, словно истинный ветер. Ему нравится быть легким, веселым, смешливым, но даже образ его, то лицо, что он всякий раз видит в отражении, множество лет назад взято взаймы. Кто же такой есть Барбатос сам? На простой вопрос иногда нет ответа. Может поэтому горячая, страстная, искренняя вера в глазах юной дьякониссы, в ее звенящем как весенние ручьи голосе, так похожем на голос впервые воззвавшей к нему среди льда и снегов Гуннхильдр, воскрешает в Венти что-то от древнего божества, каким беззаботный мальчик-бард был когда-то. Следующим утром он приходит послушать ее проповедь на площади перед собором, в тени его собственной громоздкой статуи. В окружении горожан и гостей города Барбара вдохновенно говорит что-то о добре, о свободе, о милосердии архонта Барбатоса, ее нежный, но полный веры и силы голос струится и звенит, и устремленные к ней взгляды людей незаметно становятся хоть чуть-чуть, но светлее. Что бы осталось от твоей веры, девочка, думает Венти, тщетно пытаясь не поддаться магии ее нежного, певучего голоса, что бы осталось от этой веры, узнай ты, что твой прекрасный, великолепный, величественный бог — всего-навсего бесполезный бард-пьянчужка с улиц Мондштадта. Так или иначе юная Барбара Пейдж отдает себя лишь Барбатосу — сама говорит это назойливым поклонникам из клуба своих обожателей, и это наполняет сердце Венти странной, почти алчной радостью, с которой он не может — да и не хочет бороться. Задорные, пепельно-русые хвостики, глаза голубые и чистые как небо над местными лугами в солнечный день, бледно-розовые, нежные лепестки губ… Настоящий цветок Мондштада, вернее даже еще едва распускающийся бутон. Любовь дьякониссы слишком чистая, слишком пламенная и полная восторженного преклонения — она манит как лучи рассвета после слишком долгой, слишком холодной ночи, но он уже давно не ощущает себя достойным того, чтоб протянуть руку и просто присвоить ее, давно самому же себе обещанную. Да и если по правде бард Венти желает чуть более земной любви. Без смущения Венти поет ей песни на улицах, оставляет цветы и посвящает сонеты, в ответ получая недовольные, смущенные гримаски и хмурый излом светлых бровей. Он приходит на проповеди в собор — правда обычно спит, но ему нравится как чисто и выразительно поет хор, и это в каменном, холодном соборе лучшее — предлагает помощь в уборке листвы, но Барбара с тщательно скрытым за доброжелательностью холодком отказывает и, сорвавшись, зовет надоедливым и назойливым, и еще мешающим, когда однажды он выводит ее из себя. Ветер доносит ему о ее взлетах и ее падениях, и ее тихие, едва слышные всхлипы доносит тоже. — Не сейчас, — смотрит на него Барбара почти умоляюще своими заплаканными голубыми глазами. — Пожалуйста, только не сейчас, бард. Ну оставьте же меня все в покое хоть ненадолго, — певучий, звонкий обычно голос срывается надреснуто, почти даже жалобно. — Не могу я сейчас ни петь, ни улыбаться. За стенами и оградами собора она как будто прячется ото всех в лесу, ее белые рукава промокли от слез, нос некрасиво распух, а грусть звенит в воздухе пронзительно и чисто словно звуки со струн его арфы. Даже не зная причин, он вдруг пронзительно чувствует ее, кажется, сердцем. Устроившись в паре шагов от нее под высокой сосной, кончиками пальцев Венти касается лиры, и грусть превращается в музыку, такую же пронзительную и чистую, струящуюся над вечерним лесом, и даже Барбара перестает всхлипывать и шмыгать носом и молча, завороженно слушает, широко распахнув голубые глаза. Незаметно и умело он вплетает в мелодию немного мажорных гармоний, играет с тональностями, словно меняя узор, и музыка ее грусти понемногу становится все более светлой и нежной, мягко увлекая их за собой. Заплаканное лицо дьякониссы светлеет тоже. — Ты всегда пытаешься утешить всех, — говорит Венти мягко, когда затихает последний звук, и встает, чтобы снова оставить ее наедине с собой. — должен же кто-то и тебя утешить. Неожиданно Барбара ему улыбается, смущенно и даже немного несмело. — Твоя музыка… Твоя музыка — это что-то совсем особенное, бард. — Ничего такого, — лихо заломив набок зеленый берет, он подмигивает ей хитро и немного лукаво. — Так, пара даже не самых лучших моих мелодий, — и только вслед ему доносится ее совсем не обидное и не обиженное: — Хвастун! В этом нет ничего схожего с тем ее пламенным, восторженным поклонением Барбатосу, но эта ее неловкая, смущенная улыбка, принадлежащая Венти, заставляет его чувствовать себя лучше в ее и своих глазах. В следующий раз убирая пыль, грязь и листья с обсиженной голубями статуи, она слушает его песни и захливатские шуточки и байки про Барбатоса — часть из них даже чистая правда, но Барбару они смущают и чуть-чуть заставляют краснеть, за что Венти получает мокрой тряпкой по спине и дразнить ее доставляет ему истинное наслаждение. Для Барбары есть почти все время мира, немного терпения — и недостаточно самоотверженности, чтоб от нее отказаться. Незаметно с течением дней и месяцев она меняется, ее тело меняется, утрачивая последние остатки подростковой угловатости; становятся округлыми тонкие руки и острые коленки, губы наливаются вишневым соком, под пышным бантом на корсаже заметнее выделяются маленькие груди, и когда клуб ее обожателей снова обступает ее как стая голодных волков овечку, Венти невольно испытывает соблазн свернуть с выбранного пути и раскрыться. Потому что ему и только ему она себя обещала. Всем своим сердцем Барбара посвятила себя ему и уже принадлежит ему, и охотно служила бы своему богу самым простым, приятным, извечным способом и была бы счастлива в этом служении, и охотно же приняла бы его желание, его любовь и его благословение. Как спелое, лежащее на столе яблоко — только руку вроде как протяни. Это легкий и быстрый путь — а Венти всей душой вольного ветра любит такие, пусть иногда они ведут из Мондштада прочь. Но есть в этом пути нечто противное самой идее свободы, что когда-то он заложил в самый фундамент этого города. Поэтому он лишь делает то, что сделал бы на его месте любой ревнующий бард — пишет остроумные, злые, высмеивающие куплеты, за которые его даже угрожают как следует поколотить. Барбара немного ругает его и называет злым, и еще насмешником. Но когда она в одиночестве бродит по Шепчущему лесу в поисках целебных трав, ветра эхом возвращают ему ее тихий смех и его же куплеты, спетые ее собственным голоском. Увлекшись, Венти незаметно упускает момент, когда его милая дьяконисса перерастает его в высоту, глядит на него сверху вниз со своих невысоких, устойчивых каблучков — и находит себя не слишком довольным этим. Это тело мальчишки-подростка — единственное тело, которое у него когда-либо было, да и то не его. Он всегда ощущал себя в нем как в чужой, но разношенной обуви, как в перчатке что стала со временем по руке, но теперь что-то изменилось и с оттенком зависти он глядит на Беннета или Рэйзора. Теперь они уже заметно выше ростом, и шире плечи, и голоса понемногу утрачивают мальчишескую звонкость. Венти остается лишь втайне гадать — каким бы вырос тот мальчик-бард, чья жизнь столетия назад была оборвана злой рукой и подхвачена духом ветра, чтобы навсегда застыть неизменной во времени. Укрывшись в безлюдный час у озера Звездопадов, Венти пробует и так, и этак — ему хочется быть выше ростом, но, пожалуй, не слишком широким в плечах, не коренастым, а скорее даже худощавым. Кажется, даже лицо становится чуть-чуть взрослее, лет на семнадцать или даже чуть больше. И голос. Будь у него такой же голос как у капитана Кэйи, к примеру, какими бы сладкими и соблазнительными стали бы иные песни… С изменением собственного тела Венти развлекается, пока отражение в озерной глади становится уже само на себя непохожим, а голос вдруг не превращается в густой, сочный бас. Венти смеется и шлепает пальцами по воде, пугая лягушек, аистов и трещащих крыльями стрекоз — теперь снова выглядит лет на семнадцать. На время он решает навестить Ли Юэ, или даже Фонтайн — избежать вопросов, найти новых историй для песен; мир за пределами Мондштадта манит и увлекает его как прежде. На какое-то время, увлеченный всем новым, он ненадолго забывает и о Мондштаде, и о Барбаре. Но вино вскоре выпито, песни спеты, и под далеким, звездным небом он ощущает вдруг что-то вроде смутной печали. Небо, такое же звездное, с парящей в вышине Селестией, день за днем словно затягивает темными тучами — люди едва ли увидят их, но те, кто уже видел как мир горел и рушился, никогда не смогут избавиться от предчувствий. Люди Мондштада нуждаются в своем утратившем гнозис боге — что же может дать им охочий лишь до вина и песен беззаботный мальчишка-бард? Внутренний голос нашептывает Венти оставить их на милость самим себе — раз уж даже зануде и упрямцу Мораксу оно не зазорно; но может это изменившееся тело, может что-то незаметно изменилось, утратилось где-то глубже в нем самом, но сейчас он отчетливо хочет вернуться. И Барбара… В беззаботной круговерти новых, пестрых как детские книжки с картинками впечатлений он незаметно осознает, что тоскует по ней — по смеху, по звенящему, нежному голосу, по упрямству, с которым преодолевает она все препятствия. По той жаркой и искренней вере в своего бога, которой она покорила его однажды. По тому кем он сам был с ней. Это немного пугающе для ветра — оказаться к кому-то так крепко привязанным. Едва увидев издалека его, Барбара упирает руки в боки и ругается громко и долго — потому что пропал, не сказавшись, потому что не давал о себе знать слишком долго и заставил ее тревожиться, глупый, глупый, противный бард… От такого бурного потока у Венти только и выходит что развести руками и издать глупый, виноватый смешок. — Во имя Барбатоса, когда и где это ты так вырос? — на все еще хмуром личике Барбары внезапная улыбка походит на солнечный лучик в разрыве туч — затасканный, но все еще годный образ. Пепельно-русые хвостики, голубые глаза как чистое небо над городом, нежные лепестки губ… Не сводя с нее взгляда, Венти что-то мямлит про скачок роста и что так бывает. Голос Барбары звенящий, певучий и нежный, и… боги, как же сильно он по ней все же скучал. В целом мире никто так не добр, никто не поет таких прекрасных и нежных песен. Что если она с кем-то… с кем-то другим, и эта мысль немного сводит с ума, потому что ее сердце принадлежит ему, ее горячая, безусловная любовь и преданность принадлежат только несуществующему мудрому, благородному и прекрасному Барбатосу, вся она принадлежит ему, и утратить ее становится невыносимо. Не мудрый и не благородный — хоть и бесспорно прекрасный — Венти, кажется, немного ревнует к Барбатосу даже. И, кажется, Венти такая любовь, слепая, детская, безусловная, уже не нужна. С улыбкой Барбара трогает обрамляющие его лицо бирюзовые косички и вдруг вытянувшись на носочках, завязывает их узлом на его затылке. — Раз уж ты такой взрослый стал… Так будет лучше. — смущенно бросает она прежде чем убежать. И успевает добавить торопливо и скомкано. —Тебе идет. А Венти еще долго рассматривает себя в отражении у фонтана… Что ж, может, так он и впрямь кажется взрослее, серьезнее; под впечатлением он даже уверенно направляется прямиком в Долю ангелов и требует у как всегда хмурого, скупого на слова Дилюка Рагнвиндра немедля подать вина.  — Неужели и впрямь повзрослеть надумали, господин бард. — скрестив руки на груди, роняет тот скупо и чуть-чуть насмешливо и все с той же сдержанной, невозмутимой насмешливостью говорит, что как назло именно сегодня во всем баре не осталось вина ни бутылки, ни даже капелечки, вот закончилось буквально только что. Все, что удерживает Венти от того, чтоб обозленным смерчем смахнуть с лица земли разом все его виноградники — без них вина больше не будет совсем. Впрочем, он чувствует что вернулся вовремя — нападения хиличурлов становятся все злее и все масштабнее, Маги бездны подбираются все ближе к городу, и надежд на возвращение магистра Варки все меньше и меньше, а люди так сильно измотаны, так устали… По вечерам вместе с Барбарой он поет и играет на площади и в тавернах, чтоб чуть-чуть приободрить их, он дарит ей новые, самые нежные песни в подарок как драгоценности и иногда поет для нее одной — тихо и другим почти неслышно, пытаясь хоть так избавить ее от многодневной и долгой усталости. Венти поет ей, когда она, кажется, уже просто не может петь. Слишком много больных и раненых, и упавших духом на ее попечении, и по ночам в легких порывах ветра вместо песен ему отчетливо слышиться ее тихий, горестный плач. Среди накатывающих волн монстров рыцари и сестры сбиваются с ног, не хватает людей, и помощь даже одного — несомненно лучшего — лучника с анемо силами приходится как нельзя кстати. Бард Венти стреляет пока хватает стрел и пока есть силы, но когда после боя он ищет Барбару, среди горожан слишком погибших и много раненых. Слишком много, и сколько бы не мерцали ее исцеляющие кольца и не лились мелодии, даже силам целительницы не спасти всех. Как и Барбатосу, которому столько лет эти люди возносили самые искренние, самые жаркие молитвы, их тоже уже не спасти. — Венти! — вскрикивает Барбара, едва увидев, и вскидывает голубые, полные слез глаза. Посреди собора, куда приносят раненых, она бледна как смерть и едва держится на ногах над очередным мертвым телом. Ее руки в крови, ее белые рукава в крови, и внезапно она стискивает ворот его новой куртки в маленьких, усталых ладошках и плачет навзрыд. — Я боялась, что ты тоже, тоже… — не может произнести она злосчастное слово «умер» и тихо давится рыданиями. — Так боялась. На мгновение Венти кажется ужасно, отвратительно несправедливым, что он уже не может ни помочь своим людям по настоящему, ни даже по-настоящему умереть, но взяв себя в руки, а ее — за руку, хоть ненадолго выводит ее под небо, такое же сияющее, голубое и чистое как ее глаза. — Не спрашиваешь ли ты себя, как Барбатос допустил такое? — бросает он полный горечи взгляд на нависающую над городом статую себя самого. — Почему все опять оставил на волю случая? Утерев лицо грязным и мокрым рукавом, Барбара без обиды, без злобы на покинувшего их бога, пожимает плечами. — Барбатос оставил нам свободу и силу, чтоб ее отстоять. — тяжелыми от усталости руками поправляет она свои растрепавшиеся, поникшие хвостики и со спокойной гордостью поднимает голову. — И я думаю, едва ли он мог сделать для нас больше. От жуткого, душащего кома в горле Венти хочется плакать, но это новое его тело, наверное, уже слишком взрослое, чтоб в беззаботной беспомощности рыдать. Это его и только его тело, и только его чувства… От них слишком по-человечески горько и больно, а он все-таки бог. — Мне жаль, — лишь устало утыкается он грязным и мокрым лицом в ее худое плечо. — Милая, хорошая Барбара, мне так жаль, так ужасно, ужасно жаль, что я снова не сделал больше. Я снова вас всех подвел. Ее усталая, нежная улыбка вновь похожа на лучик солнца среди грозы — затасканное до боли клише, но иначе не скажешь. — Ты ведь без меня пропадешь, — вдруг тихо смеется она, обнимая. — Сопьешься. Будешь петь ужасные, пошлые, отвратительные песни. — Буду, — кивает Венти, машинально и ошарашенно ладонями охватив ее тонкую, тонкую талию. — Сопьюсь. Пропаду. Но как же… как же Барбатос? — Барбатос не пропадет, он же бог… Глупый, глупый ты бард, — прижимается она к Венти, неловко, жарко, неумело утыкается губами в щеки, и в нос, и куда-то в шею, и в ее голосе столько искренней, чистой веры, что от этого снова хочется плакать. А еще больше — жить. — Мы отстроим город и сколько сможем залечим раны. Мы будем петь для людей, пока сможем петь… Только обещай, что не исчезнешь, что ты всегда будешь ко мне возвращаться, даже если ветра Барбатоса снова сменят свое направление. Взяв ее маленькие ладони в свои, впервые за века изменившиеся и не мальчишеские уже, он кладет их себе на грудь, словно оставляя в них свое ветреное, так вдруг странно и непривычно повзрослевшее сердце бога, чтоб неизменно за ним возвращаться к ней. Сколько бы не менялись ветра.