Огни Ночного Ли Юэ

Преодолев долгий путь до столицы южного государства-соседа, зайдя в таверну, наполненную разнородным шумом местных торговцев и тружеников шахт, Кэйа Альберих до сих пор не мог поверить: ему в кои-то веки предоставили отпуск. Полуторанедельный — треть которого он потратил добираясь до города среди многочисленных скал — но всё же отпуск. — Вечер добрый. Будьте добры, эм-м... Бутылочку «яблочного». С последней практики капитана кавалерии на «общем Тейватском» прошло, без малого, полгода: иностранные командировки в условиях повысившейся активности ордена Бездны на окраинах Мондштадта стали исключительной редкостью. О знании солдатом языка другого государства не шло речи в принципе. — Вечно вам, южанам, его подавай, — раздражённо пробормотал коренастый бармен, спутав смуглого юношу в экзотических одеяниях с гражданином страны из южных земель. Рыцари Ордо Фавониус обладали весьма ограниченным перечнем вещей, что можно было охарактеризовать притягательным словом «роскошь» — и которые они могли извлечь из своей образной обоймы под названием «права». Отпуск представлял собой один из тех дорогостоящих оружейных патронов. А патроны, как известно, не вылетали из ствола без определённого количества пороха. — Ух ты, какой знакомый меховой воротник! На его плечо, со звонким хлопком, приземлилась знакомая девичья рука. За поворотом головы — знакомое девичье лицо. Которое приобретёт недружелюбные черты сразу, едва кто-нибудь охарактеризует его «девичьим» вслух. — «Ух ты», какая знакомая манера неожиданно объявляться в питейных заведениях, — менее эмоционально сыронизировал Кэйа, взглядом провожая Люмин (нередко упоминаемую по своему прозвищу «Путешественница») до соседнего стула у стойки. — На что горазды, капитан Альберих. — Пребывая в бодром расположении духа, девушка упёрлась лицом в кулак и с интересом взглянула на коллегу по рыцарству. — Промыть порядком загруженную голову может прийти не только в вашу. Брали что-то из местного? Капитан кавалерии отставил свою бутылку эля слишком далеко, чтобы девушка могла отнести ту к нему. Из-за падавшего освещения ей сперва показалось, что кто-то оставил выпитую на стойке — чтобы, как вариант, разбить кому-нибудь о голову. — Не угадала — предпочёл «классику». — Не на правах рекламы (и пропаганды алкоголя), Кэйа подхватил бутылку, светя этикеткой с зелёным яблоком перед знакомой. — Слегка... подкислённую «классику». Эль из обеих таверн Мондштадта показался парню заметно слаще, в то время как в тот же напиток из Ли Юэ словно накапали лимонный сок. — Ну, какие времена, такой и алкоголь. — Люмин предполагающе пожала плечами и вскинула руку для бармена. — Будьте добры, то же самое, что и господину из Сумеру! И большую фруктовую тарелку! — Вот знал же, твою мать... — Чертыхнувшийся и не только, бармен, будучи рад услышать «подтверждение» своей теории о происхождении смуглого иностранца, дружелюбно выставил такую же бутылку эля перед девушкой. — Пожалуйста! — Благодарю! Невесело среди этой троицы было лишь объекту шутки. — Неплохо, «почётный рыцарь», — с ноткой язвительности прокомментировал он импровизацию подруги. — Смею предположить, это не последняя ваша острота за сегодняшний вечер. — И это мы ещё с вами не садились за выпивку, капитан! — приободрила (или, скорее, напрягла) капитана кавалерии она и, открыв бутылку, сделала глоток «хмельного яблока». — Настройте ваши ушки на основательную прожарку от восходящей легенды Тейвата. — Какое «сдержанное» самомнение. — Кэйа сделал глоток и потянул руку к выставленной тарелке с закусками. — Впрочем, от тебя иного и не ждёшь. Чокнемся? Бодро хмыкнув, Люмин предпочла отреагировать на поднявшего бутылку Альбериха каламбуром. — Если переборщим с выпивкой — определённо. — Звонкий стук бутылок друг о друга и одновременное прилегание губами к горлышку. Если они хотели произвести на окружающих впечатление (как минимум) хороших знакомых, они его произвели. — Помните наш первый «прецедент»? Вопреки распространённому жизненному клише, они занялись сексом на утро после попойки. Трезвые, с инициативой и желанием затащить в постель, исходившими от неё. Вопреки клише литературно-любовному — не выразили желания вступить в романтические отношения и разошлись как в море корабли: он, как и прежде, вернулся к несению рыцарской службы — она, как и всегда, отправилась куда глаза глядят. — Такое не забывается. К сожалению или счастью... — К её удивлению, молодой капитан кавалерии — вместо того чтобы оживиться — поник на воспоминаниях об «удачном одноразовом перепихоне». Ценил чувства превыше оргазма? — С чего такое мрачное лицо? — Насупившись, Люмин повернулась к Альбериху. — Намекаете, что мне могло быть с вами неприятно? Он брал свою подругу как зверь, одичавший от ароматов её молодого тела — но сейчас сидел как неуверенный, провинившийся в лишении её целомудрия юноша. — Допускаю, — выдохнул он, утвердительно кивая. — Мне определённо не стоило на тебя... «... Кончать». Капитан кавалерии даже мысленно не смог закончить свою фразу. В том случае он пошёл на поводу у инстинктов — возможно, даже у своих необузданных фетишей. — Всё в порядке... Кэйа. — Люмин ободряюще положила ладонь на плечо Альбериху, впервые за этот вечер обратившись к нему по имени. — Я бы поступила точно так же. — И на последней фразе — натянула хитрую лыбу. — Будь у меня член. Пару хлопков по спине — и она, развернувшись на стуле, вернулась к опустошённой на треть бутылке. — Подбадривание с лёгким налётом сексизма — как от тебя ожидаемо. — Последовав примеру подруги, Альберих наконец понял, что было не так в их (пока) культурных посиделках: над девушкой не летало ничего излишне болтавшего, окружённого созвездиями. — Куда дела Паймон? — М-м-м! — Недовольное, приглушённое стеклянным горлышком, мычание Люмин как бы говорило: «по-твоему, стоило взять её в место, где ей бы представился шанс поиздеваться на мало соображающей мной?». — Нашёл кого вспомнить. — Конкретный ответ на вопрос, тем не менее, от неё последовал. — Отправила полетать среди воздушных фонарей. Внимание капитана кавалерии Ордо Фавониус несомненно привлекли многочисленные, усеявшие вид на головой, бумажные источники света. «Запустить в воздух фонари в Мондштадте» означало разгневать магистра Джинн до степени, когда она была готова применить свои Анемо-силы в границах города — среди уличных осветительных столбов. — Они какая-то местная традиция? — невзначай поинтересовался парень. Люмин, естественно, не упустила шанс съязвить. — Ага, «культурным праздником» называется. — Содержание алкоголя в её бутылке уменьшилось до четверти. Содержание алкоголя в крови — увеличилось до начинавшего плыть взгляда. — Во славу «великого» Властелина Камня, чтоб ему пусто было. Хотя он и так безденежный... Уткнувшись лбом в запястье, Путешественница (сегодня, судя по всему, по тавернам) шумно выдохнула, подразумевая старое-доброе «как же я устала от жизни». Альберих уловил: запал подруги на шутки иссяк — можно было переходить к обсуждению дел насущных. — Ты... продвинулась в поисках брата? Как известно, спиртное никогда не работало на подавление чувств — оно работало на их обострение. Кэйа ненароком вывел Люмин именно на это. — Нихрена я, блядь, не продвинулась! — Доселе подпиравшая голову, её рука с громким хлопком приземлилась на стойку, взгляд устремился на бармена. — Командир, ещё бутылку! — Первая, тем временем, была до сих пор не допита. Она опустила взгляд, сжала кулаки. — Сражаюсь с драконами, переплываю моря, совершаю государственные перевороты — и всё за сраное «спасибо», что подкармливает мне чёртово эго. А Итэр... Итэр... Пошёл он в задницу! Новая бутылка, без лишних оповещений, оказалась возле девушки — крышку от неё та на эмоциях выбила ударом края горлышка о стойку. Видеть подругу, терзаемую неприятными мыслями, и ничего не предпринимать определённо не соответствовало моральному кодексу Кэйи Альбериха. — Люмин, слушай... — Неуверенно, в рамках дружеской поддержки, он подхватил подругу за плечо и притянул к себе. Вынуждая её выплеснуть немного эля себе на грудь. — Ты офигел? — резонно возмутилась она, на первый взгляд, разлитому на себя алкоголю. — В чём дело? — Парень, уже вошедший в раздумья (и в состояние алкогольного опьянения), не сразу пришёл к пониманию причины женского недовольства. Но когда пришёл — начал растерянно просить прощения. — Ох блин, извини-извини, прости! Тысячу раз «прости»! Мне вытереть? Альберих не осознавал: от смахивания условным платком яблочного алкоголя с груди Люмин он услужил бы себе больше, чем подруге. Паховая зона выпирала так, что понижать степень возбуждения было уже как-то нелогично. — Ещё чего! Не заслужил. — Люмин, в свою очередь, прекрасно понимала его возможный мужской резон. Взяв у чересчур внимательного, услужливого бармена тряпку — вытерла большую часть пролитого эля. И снова обратилась к Кэйе. — Я тебя ещё раз спрашиваю: ты офигел? Чего? Я ведь уже извинился. — Застанный врасплох, он взглянул на знакомую с чистейшим недоумением. — Не понял?.. — нахмурившись, протянул он. — Я тебе что, заурядная девица? Увлажню рубашку под сладкие утешения и запрыгну в постель в знак благодарности? Парень определённо запамятовал о принципиальной нелюбви Люмин к её восприятию другими в качестве молодой красивой женщины — она, в первую очередь, воительница. «Молодой красивой женщиной» она могла стать, разве что, для тех, кто её маску воительницы был в силах снять — без попыток применения «грубой», конечно. Подвыпивший Альберих, однако, понимал это слабо. — Что это вообще за вопрос? Для повышения серьёзности грядущего ответа девушка — с новоприобретённым алкогольным румянцем — угрожающе ткнула пальцем в друга. — Заруби себе на носу: мне не нужно твоё плечо, чтобы поплакаться. Подставь его мне, когда увидишь, что я не справляюсь. — И неспешно вернулась ко второй по счёту бутылке «хмельного» за вечер. Что капитан кавалерии улавливать умел — так это степень опьянения тех, с кем пил. Благодаря его чуйке и благородности составлявшие ему компанию люди добирались до домашних постелей на своих двоих, а не повиснув на чьих-то шеях. — Теперешней бутылки эля это касается? — поинтересовался Альберих у подруги, елейно вытянув губы в ухмылке. Отрицания очевидного, как ни странно, от неё не последовало. — Похоже, что да. — Кивнув, Люмин подвинула к другу бутылку. Хоть ему уже и было достаточно — смело сделал три больших глотка. — Боюсь, «плеча» тут не хватит, — заключил он, замечая, как картинка перед глазами начала ощущаться всё менее осязаемой. — Тогда подставь грудь, — девушка недовольно шикнула, принимая бутылку из рук Кэйи, обхватила губами горлышко, увлажнённое слюной знакомого. — Всё равно перед всеми ей светишь. Национальное достояние Мондштадта, блин. «Второй раунд» оказался за ними. Отвесив вежливое «хорош» на предложение бармена продолжить, Люмин с лобовым стуком уронила голову на стойку, когда Альберих, наоборот, увёл взгляд в потолок. — Не знаю, как ты... — спустя некоторое время подал голос он. — Но лично я серьёзно так «положил» на твоё предостережение. Язык развязался — помутнённое сознание тянуло вниз, к плоскости непристойностей на границе с подсознательным. Но, к слову, не только парня. — Забей, — устало промычав, махнула ему рукой подруга. — Подвинься, уложу такой же «свой». — Физическим ты, безусловно, вне конкуренции, а вот метафорическими мы вполне можем померяться. — Хрен я выйду на улицу в таком состоянии. «Любимая консерва» припомнит мне такое надолго. Намёк был весьма прозрачен: «давай, заказывай нам местные хоромы. Ты же не оставишь меня один на один с похмельем?» — Э-э-эй, господин! — Похлопав ладонью по стойке (как истинно-культурный, пьяный мондштадтовец), Кэйа подозвал коренастого «достопочтенного». — Две комнаты на одну ночь, пожалуйста. Однако тут — резко схватив капитана за руку — в дело вмешалась недовольная, такая же «вдровешная» (от слова «дрова») Люмин. — Одну, — с нотками угрозы процедила она. В первую очередь, в сторону опешившего Альбериха. — Чего? Видит Барбатос, это предложил не я, — мысленно отрёкся он от возможных последствий ночёвки двух нетрезвых людей в одном помещении. — Одну комнату. На двоих. — Обращаясь к бармену, «взявшая ответственность за последствия» явно намекала на двуспальную кровать. Повернувшись к Кэйе — попыталась объясниться. — Дешевле выйдет. Тот подверг серьёзному сомнению аргумент подруги. Особенно с надписями «триста моры — комната с одинарной кроватью» и «семьсот моры — комната с двуспальной кроватью» аккурат за спиной бармена, на доске. Видит Барбатос, с математикой и враньём проблемы не у меня, — по той же схеме повторно заверил себя парень.

***

— По-твоему, я слепой? Или озабоченный? — Нагоняя на втором этаже бодро шагавшую с приобретёнными ключами (полученными после единоличной оплаты) Люмин, Альберих попытался вскрыть планы подруги. — Я как бы заметил расценки — «двуспалка» стоит дороже двух «одинарок». Засунув ключ в замочную скважину номерной двери, Путешественница (по притуплённому чувству соображать у знакомого) взглянула на него с ощущением умственного и либидного превосходства. — Не сомневаюсь, капитан — не сомневаюсь, что ты озабоченный, — с очевидной издёвкой она сосредоточила внимание на паховом бугре его брюк. — Твой взгляд и стояк на меня замечу даже если ослепну. Не будь притуплено его чувство стыда, капитан кавалерии постарался бы поправить свой возбуждённый орган так, чтобы Люмин нечем было это самое чувство стыда вытаскивать за шкирки. — А-а-а, это... — Он уже хотел нырнуть рукой под ремень, чтобы поправить свою эрекцию хотя бы постфактум, но девушка снисходительно фыркнула на это, молча говоря «забей, этим ты меня в неловкое положение не поставишь». Арендованная на ночь комната открылась перед ними в неожиданно приглядном виде: бетонные, выкрашенные в белый, пристойные стены — по крайней мере, без сильно заметных пятен и крупных трещин; скрипучий, но целый дощатый пол — по крайней мере, в зоне, освещаемой небесными фонарями с улицы; заправленная в чистую простынь большая кровать — по крайней мере, до поры, пока никто на неё не кончил. — Слушай, ты уверена, что нам... стоит спать друг с другом? В нашем состоянии? Всякое может произойти, сама понимаешь... — Наблюдая за располагавшейся на постели подругой, Кэйа ударился в заветы социальной рекламы. — Я, если что, не при контрацетп... контрапетц... — Развязавшийся после эля язык начинал заплетаться. Из-за перебора с ним же. — Короче, не смогу защитить нас от «нежелательных последствий». — Залетающая к нам в окно Паймон — вот это «нежелательное последствие». — У Люмин было своё мнение на этот счёт. Не абсолютно противоположное — своё: отсутствие «предохранителей» она вполне поставила знакомому в укор. — Серьёзно? Ты в отпуске, в другой стране — и не взял с собой презервативы? Неужто в скачках собирался все дни участвовать? Раздражённо фыркнув, она схватила недальновидного, мешкавшегося Альбериха за ворот рубашки и потащила на кровать. Приземлившись лицом в матрас и недовольно промычав, тот неспешно поднял голову — чтобы застать стягивавшую по ногам своё нижнее бельё Люмин. — Постарайся не «заплести» свой язык раньше времени. Сейчас он тебе ой как пригодится.

***

Крепкий хват за бёдра, дыхание сбито, сердце старается пропустить всё запущенное в организм спиртное — Альберих не вылизывал Люмин, он натурально ею лакомился. Раскрыв рот, приникал между ног так, будто хотел вобрать в себя весь протекавший по складкам секрет — причмокивал, словно «киску» подали ему на блюдечке и сказали «обгладывай, пока хозяйка не замяучит твоё имя». С клитором — обойтись, как с вишенкой на торте, трапезу которым не хочешь заканчивать: облизать, чуть надавив языком, взять губами и легонько оттянуть от основания. Отпустить, выдохнуть, повторить — продолжать вкушать «сочную ягоду» подруги подольше. Только без надкусов и попыток проглотить: разгневанное «деревце» челюсть сломает. Когда утопит пальцы в густых волосах и на инстинктах притянет ближе к лону — устроить диктат пламени в её женских пределах. Большими пальцами раздвинуть половые губы, запустить язык в горячее нутро, касаться кончиком её внутренних стенок — настолько, насколько позволяла длина — встречая их рьяный отклик. Продолжать — пока комнату не наполнит её продолжительный стон, в намертво сжатых бёдрах не возникнет дрожь, а спина не выгнется навстречу блаженству. — Что ж... — Вобравший языком с губ оставшиеся капли подруги, Кэйа — смотря на удовлетворённую, тяжело дышавшую Люмин прямо перед ним — был собой доволен. — «Язык мой — друг твой», как я понимаю? У испытавшей оргазм девушки не было сил перечить менявшему на свой лад поговорки капитана кавалерии — она могла лишь согласиться. — Друг... Мой самый лучший друг... — И, восстановив оптимальный для внезапных действий ритм, не стала медлить с ответом. — Теперь по поводу моих «врагов». Мучительно упиравшийся в ткань трусов, возбуждённый член Альбериха, выпрыгнув из-под резинки белья, застал «освободительницу» в не самом приглядном виде: прозрачная капля предэякулята свисала с кончика крайней плоти, прикрывавшей набухшую головку — открывая вид лишь на покрасневшую область уретры. — Да брось, с чего ему быть твоим врагом? — поинтересовался он, нервно усмехаясь и неосознанно охая, едва его набухший ствол оказался заключён в девичьей руке. — Засранец «хамски» поднимается, стоит мне лишь засветить перед его «попечителем» сиськами. — Стягивая кожицу к основанию органа, Люмин одарила тот фальшиво-презрительным взглядом. — Никакого уважения к моей персоне — вполне достоин быть усмирённым до прежнего состояния маленького отростка. Альберих видел, как искусно она отыгрывала свою роль — пряча за маской мизандристкого окраса желание сделать ему приятно. Как женщина мужчине. — Его волнуют лишь оболочки «персон», — оттягивая начало процесса, стал развивать он возникшую тему. С намерением возбудиться в ладони подруги лишь больше. — Оболочки, ради которых он считает должным подняться. На её наполнение... — ... он кладёт самого себя, понимаю, — Люмин бросила исподлобный, полный «безразличия» взгляд на парня. — Я могла бы проигнорировать провокацию в его исполнении, капитан Альберих — но таких... разгорячённых «невеж»... я привыкла ставить на место. В его случае — опускать. Верхушка «негодяя» отливала красным: был либо смущён возникшим к себе женским вниманием, либо надулся от выходившего за пределы гормональной чаши терпения — хотелось нырнуть в жаркий рот девушки, относившийся к нему не без игривой неприязни. И она его окунает. Окунает в свои потоки жаркого дыхания, бродит языком по его тельцу так, будто хочет отхлестать по утопавшей в её полости головке — за то, что так бестактно выпрямился на неё как на кусок женского мяса — водит по нему кольцом из губ, сжимая так, будто хотела придушить. Придушить до обильного выброса репродуктивной жидкости — пачкая рот подруги и постельное бельё таверны — обрести репутацию нарушителя личных границ и портившего общественное имущество хулигана. Последнее, впрочем, на пару с ней. Едва чувствует, что собирается кончить — втягивает живот, подаётся ягодицами назад, на задержанном вдохе предупреждает о грядущем оргазме подругу. Но та совершенно не спешит — готова принять первые «сигналы о капитуляции» на себя, в качестве основной, «решительно атаковавшей» наглое мужское возбуждение, силы. Остальные — направляет на двуспальную кровать, делая из Альбериха сообщника в осквернении чистой простыни. — Поздравляю... — спустя секунд с десять выдохнул он. — Ты победила. Моральный вкус победы, однако, был приглушён ощущениями физическими — Люмин сто раз успела пожалеть, что не захватила ничего для полоскания рта. — Не велика заслуга, — отплевавшись в потушенный камин, скептично заявила она. — Такие, как «он», неисправимы — продолжит оскорблять девушек одним своим видом. Если только «опекуны» за них не возьмутся... — Путешественница (по своим граням дозволенного) молча взглянула на Альбериха: «почаще обращай внимание на то, что может задеть менее снисходительных девушек», передала ему она по их дружеской, телепатической линии. — Во всех смыслах, если тебя это устроит. Ни у одного не осталось и намёка на сонливость: сердца отбивали «более сотни в минуту», алкоголь — хоть и выветривался — продолжал иметь влияние, достаточное для обсуждения между ними откровенных тем. — Слушай, Люмин... — Он повернулся к ней, мечтательно прислонившейся к стене у окна. — Долго мы ещё будем вот так с тобой... «выпивать»? Если не собираемся связывать наши жизни чем-то большим — ни к чему хорошему это не приведёт. Кэйа не намеревался наводить Люмин на мысль о любовных отношениях с ним. Наоборот — пытался убедить, что нарастающая привязанность друг к другу в их случае губительна. — Судьба любого человека не ведёт своего обладателя ни к чему хорошему — она ведёт к смерти, — размышляла она, уделяя внимание в виде снаружи не фонарикам, а тому, куда те стремились. К усыпанному звёздами небу. — Зная нас обоих — не такой уж и далёкой. — Отстранившись от окна — перевела взгляд в сторону Альбериха. В его сторону, но не ему в глаза. — Ты стал испытывать ко мне чувства? Подобное предположение с её стороны не то чтобы напрашивалось, хоть и — объективно — находилось где-то на поверхности: «не могу сказать, что ты в меня влюбился, но твоя попытка в предостережение вселила в меня некоторые подозрения». — Нет, вовсе нет. — Интонацию капитан кавалерии выстроил ровную и бесстрастную. Тем не менее, стоило отметить: врать он умел. В том числе — самому себе. — Просто... Что если бы стал? Установившаяся атмосфера заметно давила на девушку: спустя несколько минут, после ни к чему не обязывающего орала, её поставили перед вопросом, на который она не могла ответить с однозначной уверенностью — с осадком на душе, как минимум. — Пришлось бы скоропостижно их похоронить. — Стараясь не встречаться взглядами, Люмин проследовала к двери на выход. — С моей судьбой, Кэйа... Тебе стоит держаться от меня подальше. Фатализм тебе не к лицу, — Альберих вытянул уголки губ в улыбке с оттенками печали. — А если не выйдет? — решил уточнить он у неё напоследок. Понимая, что следующая их встреча имела риски случиться при гораздо менее приятных обстоятельствах. Собственно, как и в принципе случиться. — Тогда рискуешь умереть не по эту сторону мироздания, — подавленно ответила Люмин, подразумевая «великую и ужасную...». — Отпусти руку, пожалуйста. — Капитан кавалерии даже не заметил, как подхватил подругу за предплечье, опасаясь не получить ответа на волновавший его вопрос. Глухо извинившись — свёл свою хватку на нет. — Спасибо. Прощай, Кэйа. Люмин не нравилось, когда к ней относились как к молодой красивой женщине — но именно так, провожая со спины, Альберих её и воспринимал. А она и не была сильно против.