В метро

Стеклянные двери ведут к лестнице вниз. Лестница ведёт к эскалаторам, которые ведут на станцию, которая ведёт тебя, куда захочешь. Или куда надо. Дверей пять. Или шесть, я не помню точно. Наверное, пять, потому что тогда коробок дверей (так это называется?) будет уже шесть, а это довольно много. Одной двери, второй справа, не хватает. Никогда не знала, зачем их снимают, а на следующий день ставят снова. Может, они разбиваются, и их в срочном порядке заменяют на другие? Иногда снимают несколько дверей, иногда — вообще все. Забавно. Сквозь дверной проем, в котором ещё вчера была стеклянная, такая же тяжёлая, как ее соседки, дверь, проходит девушка со смуглой кожей и длинными волосами, крашенными в бледно-рыжий цвет. На ней осеннее пальто, первые пуговицы которого расстегнуты, девушка говорит по телефону и улыбается. Когда-то мы были подругами, но сейчас — уже нет. На мгновение возникает мысль поздороваться с ней, но она исчезает, едва я ступаю на лестницу, которая ведёт к эскалаторам, которые ведут на станцию. Я захожу в вагон и облокачиваюсь на поручень: все места снова заняты. В метро сегодня подозрительно много детей. Мой взгляд падает на семью, сидящую метрах в двух от меня. Рядом с дверями сидит девочка, которой, предположим, десять лет. У нее уставшее лицо, ноги твердо стоят на полу, она по временам тяжело вздыхает, переводя взгляд на карту метро напротив нее. Рядом с девочкой сидит ее брат помладше и увлеченно играет во что-то в своем телефоне. Уж ему-то совсем безразлично, куда они едут и сколько будет длиться их путь. Слева от мальчика — мама. Иногда откуда-то из-за угла возникает отец семейства с третьим ребенком на руках. Этот самый маленький — год, может, два. Он одет в жёлтый комбинезон, руками и ногами прижимается к отцу и тревожно оглядывается вокруг. Понимаю тебя, малыш: здесь шумно и многолюдно, наверное, тебе хочется просто лежать в кроватке и кусать ее деревянные прутья, крутясь во все стороны, а родители зачем-то потащили тебя невесть куда. Пару раз отец сажает ребенка на колени матери, и он комично скатывается с нее, как с горки, и вновь оказывается на руках папы. В эти моменты девочка с краю с особым усилием делает вид, что не замечает происходящего. Под конец моего пребывания в этом вагоне малыш в жёлтом комбинезоне не выдерживает и громко плачет, а оба родителя тщетно стараются его успокоить. Видимо, ему надоело съезжать с матери желейной массой. Мое внимание привлекает другой пассажир. Пассажирка. Молодая девушка не старше двадцати в черной джинсовой куртке и в черных же штанах. Русые волосы с объемным начёсом, отчего они выглядят слегка растрепанными. Проехав пару станций, она уступает место вошедшей пожилой даме и встаёт спиной ко мне. Тогда я могу увидеть несколько косичек-дред на затылке. Вскоре место рядом со старой женщиной освобождается, и девушка садится почти в то же положение, в каком была ранее. Изредка она поднимает голубые глаза на подсвеченный красной линией список станций надо мной, проверяя свое местоположение в этом огромном городе. Замечаю очаровательные мешки под глазами, взгляд открытый, а брови чуть приподняты ближе к переносице, что придает ее лицу немного грустное выражение. Должно быть, она устала или просто не выспалась. Она то и дело берет в руки телефон, переписываясь с кем-то. Вероятно, она договорилась о встрече. Что если взгляд грустный от волнения? Она опаздывает? Или, быть может, ее ждёт встреча с человеком, в которого она влюблена? Я думаю, что она похожа на одну из главных героинь фильма «Портрет девушки в огне». Благодаря этой картине музыка Вивальди отныне и навсегда ассоциируется у меня только с финальной сценой фильма. Девушка выходит на Боровицкой, отрывая меня от размышлений. Прощай, красивая девушка, интересно, идёшь ли ты на работу, на личную встречу, или просто на прогулку в одиночестве?.. Мне тоже пора выходить. Я оказываюсь на платформе Чеховской и направляюсь к эскалатору, который проведет меня на Тверскую. Я поворачиваю голову на пробегающую мимо стену и крепче хватаюсь за поручень: мне бывает трудно сохранять равновесие на этих автоматических ступеньках. Не надо было смотреть на сторонам. Я ступаю на плитку и слышу звуки музыки. Здесь, возле памятника Горькому, часто появляются музыканты. На этот раз мужчина играет на гитаре. А неделю назад я видела тут баяниста. Я никогда не слушаю их музыку, и сейчас тоже практически не обращаю внимания на гитариста, потому что в моих ушах наушники. У меня своя музыка. Наушники на зелёной ветке московского метро — необходимость, иначе здесь невозможно выжить. Составы ходят старые, в моем детстве такими были все, но теперь это почти раритет, который чаще всего только на зелёной ветке и встретишь. Никогда не интересовалась, с чем это связано, то ли вагоны сами по себе лёгкие, то ли шумоизоляция плохая, вероятно, и то, и другое, но в этих поездах всегда адски шумно, да так, что уши болят. Вот почему я всегда предусмотрительно надеваю наушники. Зайдя в вагон, я наконец нахожу свободное место на сидениях. Рядом со мной — юноша-студент. Я так думаю. На нем чёрное пальто и очки, острижен по последней моде, как денди лондонский одет... Кстати говоря, может, он и не студент. Предприниматель. Или обычный офисный работник. В любом случае, судя по внешнему виду, он человек серьезный и целеустремлённый. Он неотрывно смотрит на темные стены тоннеля в окне, на окутывающие их провода. Вспоминаю, что в детстве я любила цепляться взглядом за один такой провод и следить за ним, пока не потеряю его из вида или отвлекусь. Да что уж там, я до сих пор так делаю. Напротив — пара. Мужчина и женщина. Я сразу могу сказать, что они вместе. Мужчина худой, даже тощий. На нем грязная куртка, которая совсем не подходит по размеру. Он сидит в наушниках и, смотря в экран телефона, улыбается, но явно не во все тридцать два: некоторые зубы отсутствуют (не знаю, удалены или выбиты), между оставшимися — большие щербинки. У него трубка в гортани. Я мельком думаю, что могло случиться, чтобы была проведена такая операция, но вскоре уже переключаюсь на его соседку. У женщины короткие, давно не мытые волосы, которые жирно блестят на свету. Она осветлила их пару месяцев назад, темные корни уже успели прилично отрасти. Мужчина с трубкой что-то бормочет себе под нос, и она несильно, но злобно бьёт его по колену, что лишь вызывает у него приступ смеха. Девушка в черном платье, все это время мирно сидевшая рядом и читавшая книгу, напуганно смотрит в их сторону и снова возвращается к страницам тома. Женщина нервно отворачивается, потирая руки. Вижу желтеющий синяк под левым глазом, который выделяется на красноватой коже. Это он ударил ее? Или она недавно неудачно упала? Влетела во что-то? Мужчина наклоняется к ней и что-то шепчет на ухо. Она больше не сдерживается: вскакивает со своего места, хватает сумку, по лицу ходят желваки. «Да пошел ты!» — читаю по губам. Она выбегает на платформу, мужчина, все так же посмеиваясь, торопливо выходит за ней, и вместе они исчезают из поля зрения. А всё-таки кто-то ее ударил, даже если и не он. На то место, где только что сидела пара плюхается старик. Не совсем старик, скорее дедушка. Все же старик — это уже кто-то очень далёкий. У дедушки в руках прозрачный пакет. В пакете стеклянная бутылка (с первого взгляда я грешным делом думаю, что это водка, но присмотревшись, выясняю, что там не более, чем вода) и шоколадно-ореховое нечто, что я интерпретирую, как мороженое. Странно, что оно без упаковки, может, это и не мороженое вовсе? Но похоже, чем бы оно ни было. Любопытно, куда едет дедушка, который купил в магазине бутылку воды и мороженое (мороженое ли?). Мне всегда казалось, что люди, перевозящие продукты в метро, будто из параллельной вселенной. Что заставило их набрать огромный пакет еды и поехать с ним чуть ли не на другой конец Москвы? Вот хотя бы этот дедушка... Откуда он пришел? Куда едет со своим пакетиком? Время вынуждает меня вернуться к себе. Уже пора. Голос диктора объявляет нужную мне станцию. Я быстрым шагом поднимаюсь по массивной каменной лестнице, которая ведёт к тяжёлым стеклянным дверям, которые ведут на оживленную улицу, которая... Впрочем, какое это имеет значение?