Вскрываемся!

Ты всегда был до одури апатичен. Даже в детстве не отличался особой активностью, чего я никак понять не мог. Ведь беспризорничество открывало перед нами широкие горизонты, от которых дух захватывало. -Эй, Федор! Прогуляемся? Я выхватываю книгу из твоих рук, наблюдая, как они по инерции тянутся ко мне. На твоем лице раздражение. Фу-ты, бука какой. Совсем как взрослый. Ты никогда не говорил свой возраст, но я точно знаю, что мне двенадцать, а ты на год-два старше. Ты съеживаешься еще сильнее на холодном полу беседки, в которую мы забрели сегодня на ночлег. Обхватываешь руками колени, прячешь голову и больше не двигаешься. Я делаю вид, что изучаю книгу, хотя одним глазом приглядываю за тобой. Ты мелко дрожишь, хотя на улице даже жарковато. Июньский вечер радовал прекрасной погодкой, поэтому не время спать. -Вставай, - хватаю тебя за кисть, в который раз поражаясь, насколько она тонкая и холодная. Как у трупа, честное слово. Черт тебя дери, Достоевский, если ты за следующий год не поправишься. И я уже знаю, что готов быть этим самым чертом. Ты нехотя поднимаешься, смотришь себе под ноги и, кажется, чертыхаешься. Ну как так-то, а? Ты же приличный мальчик! Выдергиваешь свою руку из моей, чуть не вывернув при этом себе сустав. На твоей кисти остаются белые следы моих пальцев, и я понимаю, что сжал слишком сильно. От осознания, что я мог запросто сломать тебе руку, тело прошибает странное чувство удовольствия. -Пошли в центр, поедим? - спрашиваю, хотя знаю, что ты откажешься. Мне нравится издеваться над тобой, потому что я прекрасно понимаю, что ты осведомлен обо всех последствиях своего недоедания. Твой пример служит уроком для всех крыс, и они едят вдоволь и регулярно, особенно эта жирная свинья Пушкин, что б пусто ему было. Наверняка он не дрожит каждую ночь, свернувшись калачиком, не страдает бессонницей от головных болей и не дергается в судорогах. Ты смотришь с удивлением, растерянно. -Пойдем, - м-м-м, а ты сегодня как никогда многословен. Я внимательно изучаю твою ссутулившуюся спину, пока мы идем. Так хочется воткнуть в тебя палку, чтобы не горбился! Но тебе вряд ли это понравится. Усмехаюсь своим мыслям, весело вышагивая позади. У меня сегодня хорошее настроение, хочется убивать. -Что смешного? - и я готов поверить, что у тебя глаза на затылке (в ином случае, как ты чувствуешь?!). -Ничего. Думаю о следующей жертве, - я мечтательно вздыхаю, расплываясь в улыбке и прикрывая на секунду глаза. Разве не все дети думают об убийствах? Ты не отвечаешь, продолжая идти. Достоевский ведь такой крутой, говорит всегда только по делу! Хотя, тем сильнее удовольствие вытягивать из тебя слова. -Представь, - развожу руками в стороны, полной грудью вдыхая теплый воздух, - труп мужчины двадцати-тридцати лет. Глаза выколоты, рот разрезан, руки оторваны. На груди вырезан крест, - тебя передергивает. Я отлично знаю твой триггер на веру. -Помолчи. Умеешь? Ты резко оборачиваешься, одаривая меня не самым дружелюбным взглядом. Дальше мы идем молча. Я делаю вид, что обиделся. Ты делаешь вид, что не замечаешь моей великолепной игры. В центре как всегда много народу, и мы точно знаем, куда идти. -Кто это к нам тут пожаловал? - орет нам в хлам пьяное тело, развалившееся на барной стойке "Моей прелести" (тебе никогда тут не нравилось, но бар есть бар). - Малыш Федор и малыш Николай! -Здорово, Ник, - я улыбаюсь во все 32, манерно подавая руку для пожатия, при этом еле заметно кланяясь. -Шут! - весело отзывается Ник, улыбаясь в ответ. Тебе тоже протягивают руку, и ты с удовольствием пожимаешь ее, хорошо осознавая, что твои ледяные пальцы - это последнее, что Ник ощутит в своей жалкой заблеваной жизни. -Можешь развлекаться, - кидаешь мне через плечо, и я охотно подменяю тебя около уже мертвого мужчины, услужливо подставляя плащ, в котором он и пропадает. Следующие полчаса, пока я осуществляю свой коварный чек-лист по трупу, твоя судьба меня интересует гораздо меньше. Но стоит мне вернуться в бар после завершения общественно полезной миссии, как я замечаю, что атмосфера внутри сменилась на какую-то напряженную. Пробравшись ближе к центру толпы, собравшейся около чего-то невероятно интересного, я не могу сдержать удивленный присвист. Ты сидишь прямо на полу, а в руках карты. Вот же крыса, думаю, успел-таки без меня веселье начать. На вид ты спокоен, словно удав, но только я могу видеть настоящие эмоции. Твои руки еле заметно трясутся от нетерпения, глаза подернуты пеленой возбуждения, улыбка на лице не предвещает ничего хорошего для оппонента. Я не первый раз вижу эти признаки ошалелого азарта, и наблюдать за этим мне всегда по-настоящему кайфово. Азарт сравним с наслаждением от расчленения тела человека. Мы оба без ума от грехов. Уверен, у тебя очень хорошие карты. -Вскрываемся, - твой оппонент совершенно не в настроении. Смотрю в его карты, перевожу взгляд на тебя. На один момент мы встречаемся глазами, и твоя улыбка становится еще шире. Меня прошибает холодом. -Рано тебе еще вскрываться, - говоришь ты, полагаю, понимая, насколько это слово подходит для обоих наших грехов. - Флэш. Оппонент дергается как ото выстрела и нервно поправляет на голове белую шапку-ушанку. Да, ты победил, у него только две пары. Толпа взрывается аплодисментами, а мне кажется, что тебя сейчас вырвет. Шум, о нет! Феденька ведь ненавидит шум. -Что ты хочешь? - спрашивает он, с искренней злостью прожигая тебя взглядом. -Мы забираем вот это, - я решаюсь вступить в игру пока ты тут на месте не помер, легким движением руки стаскивая с проигравшего шапку. Затем хватаю тебя за предплечье и перемещаю на улицу.

***

-А я хотел показать тебе труп, - плаксиво замечаю, пока мы идем рядышком. На мне только что отжатая в честном поединке шапка-ушанка. Хочется, чтобы ты ее заметил, но мистер фиолетовые глазки явно занят чем-то другим. -Как думаешь, мы когда-нибудь выберемся отсюда? Из этой грязи, дерьма и деградировавшей биомассы, - ты говоришь это самому себе, но я никак не могу отказать себе в желании ответить: -Когда-нибудь наверняка. -А если точнее? Ты оборачиваешься ко мне, глядя глаза в глаза. Совершенно обыденный твой тяжелый серьезный уставший взгляд. Почему же тогда меня пробирает до самых костей, что я аж замираю в недоумении. Ты переводишь взгляд на шапку на моей голове, о которой я даже позабыл. Тянешь руку вверх, а я до сих пор не могу пошевелиться. Слишком опасная близость, Достоевский, ты ведь можешь убить меня в любой момент, стоит только захотеть. Как вообще работает твоя способность? Но тебе нет резона меня убивать, наверное. Ты только стаскиваешь с моей головы белую как снег шапку-ушанку и переносишь ее на свою голову. Кажется, нужен был размерчик поменьше. Мы как ни в чем не бывало продолжаем свой путь ко временному пристанищу Крыс Мертвого Дома, но уже в полной тишине. Я начинаю понимать, что совершенно ничего не знаю о тебе, Федор Достоевский. Слишком много вопросов и так мало ответов. А говорить почему-то больше не хочется.