чёрный шифон

Когда Антон впервые видит Арсения в этом, у него резко выбивает весь воздух из лёгких. Он глупо открывает и закрывает рот, не зная, что сказать, и чувствует себя рыбой, выброшенной на берег. Арсений точно попросил бы убрать; впрочем, Шаст с ним был бы солидарен – ему тоже очень хочется исчезнуть. Потому что смотреть на такого Попова тяжёло. Он в принципе всегда неотразим – ему повезло родиться тем типом людей, которые даже в мешке для картошки будут выглядеть великолепно, – но сейчас, сверкая идеальным тотал-блэк образом, особенно. Причем тотал в прямом смысле – голубые глаза выгодно подчеркивали блестящие чёрные смоки. – На какой бал вампиров ты собрался? – нелепо и невпопад шутит Антон, неловко смеётся, ёрзая на месте. Он даже откладывает телефон, не обращая внимания на проигранный раунд в очередной игре-убийце-времени, и переводит взгляд на Попова. Тот улыбается – не неловко, не смущённо, а с полным осознанием собственной охуенности. Это была та черта, которую Антон в Арсении просто обожал: он любил себя, не скукоживался от комплиментов, а спокойно и с благодарностью их принимал – ровно как собственную красоту и талант. Антон такому научиться до сих пор не может, каждое хорошее слово вгоняет в краску. – Образ для новой фотосессии. С работой совсем замотался, хочу отдохнуть с пользой, да и пора уже выложить что-нибудь новенькое, – он встаёт перед зеркалом, придирчиво осматривает себя, щурясь. Поправляет и без того идеальные тени на веках, улыбается Антону в отражении: – И более провокационное. Давай честно: как тебе? Да, нет, предложения, жалобы? – Определенно «да», Арс, – а внутри что-то скребется и требует сказать чёткое и не требующее обсуждения «нет». Антон поджимает губы. Когда он успел стать собственником и почему такую красоту хочется спрятать ото всех? Обычно его наполняли совсем другие чувства: гордость и восхищение; мысли, что «да, это мой мужчина – смотрите и завидуйте, только руками не трогайте». Ревности за собой он никогда не замечал – и поэтому от самого себя тошно. Шастун ещё раз обводит взглядом длинную фигуру. На Арсении чёрные узкие джинсы с тонкой цепочкой на поясе – и его ногам может позавидовать каждая модель, Антон свято в этом убежден; из разрезов на коленях видна бледная кожа, и Шаст облизывается – на ней хочется оставить поцелуи, укусить, подняться выше к крепким бёдрам. А потом провести языком по прессу – полупрозрачная блузка из тонкого чёрного шифона ничего не скрывает, поблескивая мелкими и редкими серыми блестками в туском свете. На сегодня у них из освещения – только лампа на прикроватной тумбочке. Впервые Шастун рад своей вредной привычке постоянно сидеть в темноте – сошёл бы с ума, увидь Арса при нормальном свете, да и атмосфера так накаляется быстрее. Полумрак сгущается вокруг них, почти ощущается на коже. – Ты пялишься. Голос Арсения приводит Антона в чувства. Он и правда залип – уставился внимательно-цепким взглядом на спину, завис на созвездиях из родинок на плечах. А Попов всё ещё стоит у высокого зеркала, смотрит через отражение своим невыносимо холодным, но ласковым взглядом. – Не могу не, – отвечает Шастун не своим голосом. Нестерпимо хочется курить, но, во-первых, пачка закончилась ещё утром и, во-вторых, Арсений терпеть не может, когда от него несет табаком. «Я не соглашался на отношения с пепельницей», – звучит убедительно и гордо, но всё ещё бред: Антон курит с десятого класса и никогда не прекращал, Арс знал, на что шёл. Он наконец поднимается с кровати. Та отвечает ему тихим и жалобным скрипом; на это никто не обращает внимания – давно привыкли, что на этой съемной квартире беда с мебелью. Но им много и не нужно: главное, что они вдвоём и могут не скрываться. – Значит, образ удался, – Попов никак не реагирует на руки на своей талии, не поворачивается к Антону, когда тот встаёт сзади, крепко прижимаясь грудью к спине. Их парочка выглядит комично в отражении: оторва-Арсений, которому для полного образа не хватает тёмной помады на губах и стрипов, в которых он уже ходил, и домашний Антон в растянутой футболке и с кудрявым гнездом на голове. Он залипает на чужих тонких губах, когда думает о помаде. Её определенно тут не хватает – обязательно какой-нибудь сладкой и не самой стойкой, чтобы целоваться было веселее. – А ты уже договорился с фотографом? Когда съёмка? Ты уверен, что хочешь этого? – Шаст надеется, что вопросы не звучат слишком подозрительно. Он пытается прикинуть в голове, насколько быстро получится смириться, что это безобразие увидит ещё как минимум миллион человек из Арсового инстаграмма. Размышляя о насущном и прекрасном (в виде Попова, конечно), Антон не отказывает себе в желании коснуться: кладёт широкую ладонь на бедро, сжимает, царапает тонкую джинсу короткими ногтями. Узловатые пальцы с массивными кольцами смотрятся крайне органично, и что-то внутри вызывает иррациональную гордость. Антон ведёт губами по плечам, обводит родинки – они так рядом и так близко, но коснуться нормально не получается из-за преграды в виде тонкой ткани. Она доходит до самого горла, заканчиваясь там высоким воротником, и Шаст касается у самого края, обводит его губами, чтобы после подняться выше и осторожно прикусить кожу за ухом. Если он оставит следы – им обоим прилетит от Стаса и стилисток, которым потом на это переводить консилеры и тональные средства. А потом влетит уже отдельно Шастуну и уже от Арсения; тот пусть и говорит, что любит видеть следы на своём теле, всё равно ворчит, когда Антон не сдерживается. – А ты меня съесть собрался? Так сильно не хочешь отпускать? – Попов тихо смеётся, и Шастун пристыженно опускает голову его на плечо – его всё же разоблачили. Арс снисходительно улыбается: ему такая реакция не очень приятна, но в целом понятна. Он кладет руку на Антонов затылок, мягко перебирает лохматые кудри, а потом требовательно тянет к себе, чтобы прижаться к губам Шаста в неторопливом поцелуе. Выходит неудобно: приходится сильно повернуться, чтобы достать, но им обоим это было необходимо; тяжело сдерживаться в такой атмосфере. Антон отрывается первый. Он тяжело дышит, мягко проводит подушечкой большого пальца по бледной коже Арсения, смазывает кончик широкой стрелки из чёрных теней. Попову поразительно всё равно на испорченный макияж: он облизывается, всё ещё обжигая холодом голубых глаз, и выдаёт шальную улыбку. – Это пиздец, Арс, ты бы знал, насколько охуенно выглядишь, – Антон опускает голос до шумного шёпота. Собственные слова кажутся ему бесполезными – ну конечно, Арсений всё знает и всё понимает, ему не нужны объяснения и комплименты. Да и не придумали ещё таких эпитетов, чтобы описать Попова – великий и могучий молчит, сдался. Вопреки этому убеждению, Арсений смущается – легко краснеет щеками, слабо улыбается в непривычной для себя манере. Антону это выбивает почву из-под ног: он смотрит-смотрит-смотрит на эти тонкие губы, на лёгкий румянец, на блестящие масленые глаза. И вот тогда тормоза срывает окончательно – он поворачивает Арсения к себе и целует. Получается жадно и мокро, но ему простительно – он наконец-то дорвался до любимых губ. Попова не хочется раздевать, спешить не хочется тоже. Шастун растягивает момент как может: обхватывает сначала верхнюю губу, потом нижнюю, а после спускается ниже, кусает острый подбородок. Лезет руками под блузку, но делает это так осторожно, как может; не хочет порвать и получить потом по кудрявой и дурной голове. Арсений как обычно отзывчивый и шумный. Он тяжело дышит, когда чувствует ладони на своей коже. Прикосновения горят, обжигают, отдаются дрожью в коленях и учащённым сердцебиением под ребрами. Он тихо, почти жалобно, стонет, когда Шаст касается напряжённых сосков – знает же, чёрт, слабые места. Теперь ткань не ощущается такой мягкой и нежной, она кажется жёсткой, от одежды хочется скорее избавиться. Но когда Арс тянется, чтобы стянуть блузку, его руки останавливают. Антон смотрит необычно строго, зелёный взгляд – тяжёлый и глубокий, и от этого под рёбрами сладко тянет. – Останься в ней, – он качает головой. Арсений не может и не хочет протестовать. Шаст оставляет поцелуи на его костяшках, не разрывая зрительного контакта, и вдруг спускается вниз. Исполняет то, о чём так мечтал: целует худое колено, мягко гладит его. Попов неожиданно тихо смеется, шепчет что-то вроде «дурак, щекотно же» и тянет Антона с пола, ведёт его к скрипучей кровати. Она всё ещё жалобно отзывается на каждое их движение. Они раздеваются быстро, хотя тягучее желание оттянуть момент близости осталось. Шастун быстро лишается всей своей одежды, в то время как Арсений остаётся в этой дурацкой и совершенно бесстыжей блузке. Их тени красиво растекаются по стене: они движутся плавно, грациозно изгибаясь, и Арсений невольно залипает. Антон покрывает поцелуями шею и плечи, сквозь ткань касается каждой родинки – по крайней мере, очень старается поймать каждую! – и задирает блузку, чтобы снова оставить прикосновения-ожоги на коже. Он опускается ниже, чтобы провести языком по бедру и прикусить внутреннюю сторону – Попов давится стоном. Там никто не будет проверять точно, даже прикопаться не к чему – законное и идеальное место для укусов, засосов и прочих непотребств. Арсений зарывается пальцами в мягкие пряди, когда чувствует поцелуи на коленях. Иногда ему кажется, что у Антона крепкий фетиш на его ноги – ну а как ещё объяснить то, что он уделяет им столько внимания? Обхватывает своими лапищами тонкие щиколотки, оглаживает пальцами выступающие косточки, ступню, проходится по каждому пальцу и выцеловывает голени. Он поворачивает голову – и замирает. На него смотрит его отражение, довольное и донельзя красивое, и интересная мысль мелькает в голове. Что-то из разряда – «а что если..?» В конце концов, иногда нужно пробовать что-то новое. – Антон, – хрипло зовёт его Арсений, облизывает пересохшие губы. Он легонько царапает его за плечо, и Шастуну думается, что для полной картины не хватает только чёрного маникюра. Он послушно поднимается выше, не переставая оставлять поцелуи везде, где только может, и так же послушно меняется местами, когда Арс просит. Теперь он лежит на спине, крепко сжимая талию Попова, который уселся ему на бёдра. Он красиво выгибается – красуется, ловит потемневший взгляд Антона. Играется. – Поверни голову, – мурлычет Арсений ему на ухо, когда наклоняется, и довольно улыбается – судя по тому, как крепко пальцы Антона сжали его талию и опустились на задницу, он понял его идею и суть уловил. За это он Шаста и любит – он всегда за любой движ; всё, кроме голодовки. Отражение Арсения точно так же красиво, как и неповторимый оригинал. Оно наклоняется ниже, вылизывает его, Антонову, шею, и блузка на спине задирается, оголяя поясницу с очаровательными ямочками. Зазеркальный Шастун облизывается. Он движется ладонями ниже, оглаживая бледные ягодицы, и приходит к поразительному открытию – Арсений опять его переиграл, зная, к чему всё придёт. Успел себя подготовить, а это представление с макияжем и тёмным образом – только приманка, на которую Антон успешно повёлся. Ещё одна причина, почему он так безнадёжно влюблён – всё в этом мужчине непредсказуемо, но так желанно. Арсений беззвучно стонет, когда в него проникают сразу два пальца. Конечно, он может принять и больше – не зря же он провёл полтора часа в ванной, верно? – но Антон решает проверить: а кто сойдёт с ума первый? Глупая проверка на выдержку, смысла в которой совершенно нет. Они оба понимают, что рано или поздно сорвёт крышу. Шаст продолжает двигаться внутри, давит на простату, прекрасно зная тело Арса – у них было много времени, чтобы изучить друг друга, – и проходится свободной рукой по чужим рёбрам. Чувствительная зона, личный курок Попова; надави, погладь, укуси – и рванёт. Арс тихо матерится сквозь зубы, и это определенно показатель чего-то хорошего. Приличный и интеллигентный в жизни человек, сейчас он готов послать всё далеко и надолго; мягкий шифон, будь он проклят, щекочет и без того разгорячённую кожу, пускает мурашки по ней, и от одежды хочется скорее избавиться. Только едва ли Антон даст ему это сделать – он уже щёлкает крышечкой полупустой баночки смазки, выдавливая прохладную жидкость на поясницу и распределяя пальцами между ягодиц. Шуршит упаковка презерватива – конечно, в этой квартире всё распихано по углам, потому что, ну, а кто знает, когда приспичит? – Не отводи взгляд, – шепчет Антон. Арсений и не собирался – он замер, не в силах отвлечься. В отражении они совершенно лишены стыда и совести: Антон, который входит одним движением до конца и начинает медленно двигаться, и Арсений, который прогибается в пояснице, приоткрывая рот в протяжном стоне. Ему хочется закрыть глаза и отдаться искрящимся внутри чувствам, но он слушается – смотрит и смотрит и смотрит. Цепляется пальцами за Шастуна, царапает его грудь и тяжело дышит, когда случаются особенно сильные толчки и прямые попадания по чувствительной точке. Нервы натянуты тонкими струнами – вот-вот лопнут, только прикоснись. Но Антон его совсем не жалеет: сжимает бёдра до синяков, держит на месте, вбиваясь короткими, но частыми толчками. В уголках глаз собираются мелкие слезинки. Когда Арсений кончает, выгибаясь особенно сильно, они стекают тёмными разводами по лицу, унося с собой макияж. Он нарушает обещание: лезет целоваться, закрыв глаза, и выглядит это наверняка звеняще пошло – грязно, мокро и несдержанно. В пылу чувств, не сдержавшись, Арсений прокусывает Антону губу. Он понимает это, когда чувствует металлический привкус во рту, и виновато зализывает «боевое ранение». Белесые капли некрасиво расплываются по ткани. Попов осознает, что его образ полностью испорчен: блузка выглядит помято, как и он сам, а макияж размазался, расплылся и превратился в тёмное месиво на глазах. Впрочем, отражение выглядит довольным и сытым. Антон заканчивает позже, толкаясь глубоко внутрь, и стонет своим невыносимым хриплым голосом – Арсений вторит ему просто потому, что хочется и нравится. Арсений стекает с Антона и ложится рядом. Он ластится домашним котом, пока Шаст разбирается с последствиями: завязывает использованный презерватив, скидывает его на пол, чтобы потом убрать, вытирает их салфетками, взятыми с тумбочки. От прежней оторвы-Арса ничего, кроме кривого макияжа и грязной блузки, не осталось. Приятный полумрак больше не заводит, он накрывает их тем самым мягким шифоном, кажется комфортным и уютным. Антону хочется спрятаться здесь, в нём и в этом моменте, и больше никогда не выходить; чтобы всегда так – вдвоём с Арсением, чтобы нежиться в кровати и ничего не бояться. Шаст чувствует неожиданно сильный прилив нежности. Он объясним, если вдаваться в размышления, и по-своему тоскливо-романтичен. Арсений, которого он видел ещё совсем недавно – открытый, провокационный и яркий; Арсений, которого он видит сейчас – мягкий и домашний, невероятно уютный. Он обнимает его руку, едва касаясь влажной кожи плеча губами; в туском свете лампы пот слабо поблёскивает. Попов, соответствуя стандарту современного человека, почти сразу лезет в телефон. Правда, Антонов – но это не играет роли, между ними нет никаких секретов, просто нечего скрывать. Арс включает музыку, тыкая в один из рандомных плейлистов, и садится на скрипучей кровати. Грациозно потягивается, оборачивается, чтобы улыбнуться Антону, и зовёт его побыстрее вставать – чтобы сделать чай и уползти вместе смотреть сериал. В этот момент Шастун приходит к простому выводу – Арсений восхитительный, и это всё-всё объясняет. Он может быть таким разным, и Антон не знает, как можно любить этого мужчину ещё сильнее.