Химера

      Это случилось в среду. Как раз после законного перерыва на обед, когда Гэвин успел закинуться не самым дрянным тако, вернулся в департамент и завис в кафетерии. Настроение будто бы даже улучшилось. Бахнуть кофейку, упасть в кресло и провести остаток дня перед терминалом — пару-тройку лет назад Гэвин не назвал бы это идеальным сценарием и предпочёл бы работу в полях. Но, глядя на то, как ливень за окном бичует мостовую, а заодно и головы и плечи тех несчастных, кто не прихватил с собой зонт, Гэвин не ощущал ни малейшего желания поднимать жопу и тащиться куда-нибудь. Хорошо, что он успел нырнуть под козырёк над крыльцом как раз перед тем, как с неба упали первые робкие капли. Спустя одну выкуренную сигарету дождь уже вовсю лупил по крыше, а на асфальте множились лужи.       Потом, согласно намеченному плану, следовало выпить свой законный американо. Он как раз был в процессе — Гэвин нажал кнопку и нетерпеливо топтался между стойкой и умирающей монстерой, когда его накрыло смутное предчувствие пиздеца. Кофемашина закончила хрустеть и реветь, перемалывая зёрна, исторгла из себя шипение, пар и струю живительного эликсира. Оставалось капнуть в кружку миндальный сироп, и…       Волосы на затылке и на руках встали дыбом, по спине пробежал холодок. Гэвин замер, прислушиваясь к ощущениям, и внезапно понял, что за спиной вдруг стало очень тихо.       Опенспейс всегда полнился звуками: голосами, постукиванием карандашей по столу, шагами, клацаньем клавиатур, писком МФУ. Сейчас же остался лишь шорох вентиляции над головой, и вдалеке, в коридоре, звякнул лифт, извергая из себя или принимая пассажиров. Гэвин чётко ощутил — сейчас что-то будет. Жопой чуял, не иначе. Поэтому, когда повернулся, смог сохранить самообладание и даже не пролил на джинсы кофе. Хотя мог бы.       Посреди опенспейса маялся Андерсон, мокрый и пришибленный. Впрочем, с учётом того, кто стоял за его спиной, ровно полыхая алым диодом, он ещё хорошо держался. Просто, блядь, охуенно. Потому что за Андерсоновым плечом ровненько вытянулся его пластиковый детективчик, тот самый, которого вчера перемололо комбайном. Хэнк разорался, когда пришлось писать объяснительную, а Гэвин ощутил нечто странное, может, сожаление или типа того. Ну, не то чтобы ему было жалко Коннора, нет, он не какой-нибудь там роботоёб, да и жестянка больше бесила, чем возбуждала, просто оборудование-то казённое. Столько бабла — и в комбайн.       С утра на планёрке Фаулер упоминал про Киберлайф и их туманное обещание «решить ситуацию», и вот так они, видимо, её решили: вынули из механических кишок комбайна то, что осталось от жестянки, собрали, подлатали, выдали новый пижонский костюмчик и прислали обратно. Ну, по крайней мере, выглядел Коннор именно так.       Гэвин шагнул вперёд, как во сне. Неведомая сила потащила его прочь из кафетерия и толкнула прямо навстречу Андерсону и его пластику.       — Я — Коннор, вернулся из Киберлайф, — выдал андроид и издал серию щелчков, сдобренных лязгом и шипением.       Андерсон картинно пожал плечами и упал в кресло рядом со своим столом. Тина, бледная, как первый снег, прижала кончики пальцев к губам, Бен приоткрыл рот и хлопал глазами с таким изумлением, что Гэвину стало смешно. Блядь, работнички хреновы, можно подумать, андроидов без скина не видели? И поломанных, с торчащими проводами, в лужах не успевшего испариться тириума? Жаль, что Фаулер усвистел на совещание, вот бы увидеть его лицо! Гэвин полюбовался на Криса, замершего у МФУ и, видимо, случайно нажавшего на кнопку — потому что аппарат ожил, моргнул индикторами, пискнул и выплюнул лист с отчётом. И ещё один. И ещё…       — Ну, что все замерли, работы нет, что ли? — сварливо гаркнул Андерсон, и уже спустя пару секунд опенспейс снова наполнился привычным фоновым шумом.       Тина так старательно застучала по клавишам, что едва не перевернула стакан с кофе движением локтя. Крис безуспешно пытался справиться с машиной, которая продолжала плодить новые копии и, кажется, зависла наглухо. Поэтому никто, кроме Гэвина, подошедшего поближе, не услышал, как Андерсон пробормотал:       — Вот же срань господня!       Теперь Коннора можно было разглядеть получше. Верхняя часть головы почти не пострадала, если не считать ряда глубоких царапин от скулы к виску с диодом. Нижняя же, покоцанная, с кое-как запаянными трещинами, даже не была скрыта скином, который, видимо, конкретно глитчило — как иначе объяснить странные чёрные разводы на щеках? И то, что по лицу бежали линии, прослеживая стыки панелей, а на нижней челюсти имитация кожи обрывалась совсем, демонстрируя графитово-серые и угольно-чёрные панели с прослойками из мягкого силикона. Гэвин знал, что андроиды делались из белого пластика. Даже в этом Коннор умудрился выебнуться. Не такой, как всё, блядь, чёртова уникальная снежинка.       Особенно жутко смотрелся рот, с верхней губой, красиво изогнутой, розовой и нежной на вид, и нижней, чёрной, блестящей и странной. Но всё-таки не настолько странной, как глаза.       Антрацитовые белки, жидкое золото радужки и тёмные провалы зрачков — вряд ли что-то могло сделать андроидскую сущность более очевидной, даже если бы Коннор заявился департамент в майке «Я — машина». В душе всё замирало и обрывалось от ужаса и восторга, и Гэвин шёл вперёд, понимая, что это одна из самых хуёвых идей за всю его жизнь. А хуёвых идей у него всегда было в количестве.       — Так-так, — протянул Гэвин, огибая стол Хэнка. — Что это у нас? Воскрешение Лазаря?       Золотистые глаза встретили его взгляд. Коннор не моргал. И не «дышал». Длинные ресницы бросали тень на бледные щёки, и в глубине совсем не похожих на человеческие глаз что-то вспыхивало и затухало, мерцало и переливалось, словно бы жило своей жизнью, отдельно от Коннора, отдельно от всего. И Гэвин залип. Гэвин пропал.       «Плохая идея, плохая» — билось в голове, но без толку. Ещё шаг. Чуть ближе. Он облизал губы и нервно сглотнул, но слова вырвались быстрее, чем успел передумать:       — Надо же, как тебя отделал этот сраный комбайн. Жаль, это был не я.       В расплавленном янтаре что-то ярко вспыхнуло. Гэвин понял вдруг, что вот он, момент истины — сейчас Коннор в край девиантнется, выбросит руку вперёд и сомкнёт пальцы на его, Гэвиновой, шее. А потом будет смотреть, как человек задыхается и хрипит, цепляясь за пластиковые пальцы и пытаясь разжать стальную хватку, да только зря, ему ли тягаться с таким продвинутым прототипом?       За тридцать шесть лет ума Гэвин, как видно, не нажил, потому что тут-то стоило отступить и скрыться, а не подаваться вперёд, ещё ближе к забагованной жестянке. Коннор приподнял бровь, но Гэвин уже шептал едва слышно, охуевая от собственной смелости и тупизны и не веря, что он и правда это говорит:       — А на корпусе царапины есть? Покажешь?       — Эй, Рид, а ну-ка отойди от него, — прикрикнул Хэнк, но издалека. С безопасного расстояния. — Тронешь его, я…       — Всё в порядке, лейтенант, — вдруг произнёс Коннор. Чисто, без помех, совсем как в день их первой встречи, — мы с детективом отойдем ненадолго.       Хэнк привстал из-за стола и наставил на Коннора указательный палец:       — Ну нет, никуда ты с ним не пойдешь.       — Уверяю вас, лейтенант, не стоит беспокоиться. У нас с детективом Ридом возникло недопонимание, но я уверен, что мы сможем его устранить. Через семнадцать минут я продолжу работу.       На лице Андерсона на миг проступил ужас. Он быстро взял себя в руки и махнул рукой:       — Валяй, только без мордобоя и членовредительства, понятно?       — Разумеется.       Коннор кивнул, развернулся и резво полетел в сторону двери в холл. Гэвин тупил, залипнув на то, как его новая форма — полностью чёрная, если не считать андроидских нашивок, — подчёркивала длинные ноги. Коннор замер у самого выхода и обернулся.       — Детектив?       — Да-да, — буркнул Гэвин, поставил на свой стол кружку и двинул следом за жестнякой.       «Как козёл на верёвочке», — ругал он сам себя, а поделать ничего не мог. Жопа чуяла серьёзные неприятности. Заслуженные, что уж там. Сам нарвался, сам спровоцировал! Что теперь ожидать? Коннор хоть и пообещал без членовредительства, но чёрт его знает… Гэвин нащупал пистолет в кобуре и немного успокоился. В конце концов, если всё пойдёт совсем плохо, он успеет — он должен успеть! — вышибить Коннору электронные мозги.       Пластик поравнялся с дверью в комнату для допросов и пронёсся мимо. Не замедлил шаг и рядом с архивом. Гэвин уже открыл рот, чтобы спросить, какого хуя, собственно, происходит, как Коннор тормознул, цапнул его за рукав и увлёк за собой в крошечную кладовку. Дверь отрезала их от коридора. Гэвина обняла густая темнота, в которой пульсировал багровый свет диода и плыли два жёлтых глаза. В тишине стало слышно гудение, с которым работал кулер у Коннора в груди, и собственное заполошное дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а от адреналина, шибающего по мозгам, пол под ногами казался зыбким, неустойчивым.       — И чем же мы тут займёмся, жестянка? — выпалил Гэвин, задыхаясь.       — Вы хотели посмотреть, детектив. Я покажу.       Щелчок выключателя прозвучал, как выстрел. Гэвин зажмурился — после кромешной тьмы даже тусклая лампочка била в глаза. Поэтому сперва услышал шорох, а лишь затем увидел, как Коннор развязывает галстук и расправляется с пуговицами на рубашке. Надо было что-то сказать, чтобы разрядить атмосферу, разбить напряжение, в котором Гэвин увязал, как в болоте, не в силах пошевелиться. Слова крутились на языке и наотрез отказывались складываться в осмысленные фразы. Он смог лишь выдохнуть:       — Пиздец, — когда и чёрный пиджак, и рубашка скользнули с плеч, оголяя бледный, в тёмных потёках скин.       Думалось с трудом. Ощущение нереальности происходящего захлестнуло с головой, и Гэвин утонул в нём — шёл на дно, пускал пузыри и не мог заставить себя ни начать грести наверх, ни глотнуть тёмную, холодную воду, чтобы наполнить ею лёгкие и слиться с этим омутом до конца. Он чувствовал запах пыли и какой-то химии, видел стеллажи, забитые туалетной бумагой, полотенцами, жидким мылом, коробками с бумагой, ручками, скрепками и прочей хуйнёй, без которой до сих пор не могли обойтись в Департаменте. Но всё это отступало даже не на второй, а на третий план и словно бы размывалось, оставляя в фокусе изящно вылепленные ключицы, переломанные, склеенные и грубо запаянные, грудь с росчерками бугристых чёрных «шрамов» там, где скин не мог их затянуть, полыхающее красным кольцо регулятора тириумного насоса — сияние проступало из-под имитации кожи, и Гэвин, сам не понимая, что делает и зачем, протянул руку вперёд и накрыл его дрожащими пальцами.       Ладонь ощутила ровную фоновую вибрацию и сильные ритмичные толчки. Медленные. Медленнее, чем биение человеческого сердца. Сквозь пальцы упрямо пробивался свет, и Гэвин рвано выдохнул и сильнее прижал центр ладони к сияющему кольцу. Странный клёкот, который Коннор издал в ответ, должен был напугать до чёртиков. Машина, чёртова машина, хищная, опасная, созданная, чтобы убивать себе подобных; такую и правда стоит бояться, стоит обходить широким кругом и держаться как можно дальше, и всегда, всегда быть готовым защищаться…       Видимо, что-то внутри всё-таки осталось, какие-то жалкие крохи инстинкта самосохранения. Потому что так быстро Гэвин не выхватывал пистолет и не снимал предохранитель ни разу в жизни.       Коннор не пошевелился. Он неотрывно смотрел Гэвину в глаза, не обращая ни малейшего внимания на дуло, нацеленное прямо в лицо.       — Хотите выстрелить, детектив?       Гэвин сглотнул густую слюну и приоткрыл рот, жадно хватая воздух. Стало жарко. Наверняка в этой чёртовой кладовке и вентиляции-то нет.       — Ну же, стреляйте. Если это то, чего вам действительно хочется, — промурлыкал Коннор.       Нахрена Киберлайф прописала ему такие блядские интонации? Зачем? Гэвин едва не застонал — его раздирали напополам желание выстрелить и желание кончить, просто потеревшись о твёрдое бедро, обтянутое узкими форменными брюками. Стояло крепко, хоть гвозди забивай, но Гэвин ещё не настолько дал ёбу, чтобы трахаться с андроидом в кладовке Департамента.       Чётко очерченная бровь опасно надломилась. Стало ясно — сейчас что-то будет.       — Я, — голос подвёл. Гэвин кашлянул, прочищая горло, — Я выстрелю.       — Смелее, — подбодрил его Коннор.       А потом медленно склонил голову и поймал ствол губами.       — Бля-ядь…       Колени дрогнули. Перед глазами всё поплыло. Сердце зачастило, и Гэвин издал полузадушенный всхлип, не в силах оторваться от этого зрелища: губы, и верхняя, покрытая скином, и нижняя, из чёрного силикона, скользили по металлу, принимая ствол глубже, ещё и ещё, так, что Гэвин дернул рукой, пытаясь отодвинуть пистолет подальше, но на его запястье тут же легли твёрдые пальцы и уверенно сжали, не давая пошевелиться. Гэвин не знал, куда смотреть, то ли в глаза, где полыхало Адское пламя, то ли на рот, принявший его пистолет, как член, и забывал, как дышать, как стоять, как, блядь, жить, если происходит такое.       — Всё ещё хотите выстрелить?       Хватка на его запястье ослабела. Твёрдые пальцы обманчиво легко обхватывали руку, и можно было не сомневаться, что пластиковый засранец считывает пульс. А может, и не только пульс, но и все остальные показатели, и тогда он перед Коннором как на ладони, лишённый всей брони, шипов, масок и с душой, вывернутой наизнанку. Коннор снова вскинул бровь и повторил вопрос. Голос шёл откуда-то из горла, но жестянка и не думала прерываться от странного подобия минета. Рисовался. Щеголял тем, что не человек, выставлял это напоказ и с вызовом, будто бы говоря — вот он, я. Что ты сделаешь? Что?       — Сними скин, — попросил Гэвин, неотрывно вглядываясь в глаза напротив.       Пальцы дрожали, когда он вытягивал пистолет из плена рта. Ствол влажно блеснул то ли от искусственной слюны, то ли от дезраствора, а губы не спешили отпускать металл, наоборот, вроде бы даже обхватили чуть плотнее. Пошло, так пошло, как в самом развратном технофильском порно, которое Гэвин посмотрел как-то раз. Или два. Случайно, конечно же. Жестянки его раздражали, не возбуждали, нет-нет.       На лице Коннора отразилось нечто вроде удивления. Но он послушался — по телу прокатилась сияющая волна, и кожа стекла, обнажив корпус, такой же чёрно-серый, как и нижняя челюсть. Бледный скин на лице остался на месте. Гэвин зачарованно следил, как волна доходит до груди и устремляется ниже, а потом ощутил щекотку, когда искусственная кожа расступилась прямо под его ладонью, плотно прижатой к кольцу регулятора. Бархатистая нежность сменилась твёрдой гладкостью. Гэвин облизал губы и, не решаясь поймать взгляд Коннора, коснулся его груди и второй рукой. Кончики пальцев прочертили узоры, прослеживая линии стыков панелей, а потом неуверенно замерли, прежде чем Гэвин решился и осторожно коснулся бугристого шва на рёбрах.       В первый же день работы в участке Коннор выбесил своей идеальностью и спокойствием — так и хотелось ему вмазать, что Гэвин и сделал, и вроде как даже не жалел. Почти.       Он никому и никогда не признался бы, что физическое воплощение совершенства приводило его в ужас. Ну, правда, какие у человечества шансы, если Киберлайф наплодит таких вот Конноров, идеальных не только внешне, но и способных на принятие решений, ведение допроса, сарказм и хуй знает, на что ещё?       — У меня тоже есть шрамы, — пробомотал Гэвин, прослеживая кончиками пальцев неровные края запаянной трещины справа от регулятора. — Может, не такие уж мы и разные?       — Мы очень разные, детектив. Я — машина.       — Посмотри сам.       Повинуясь внезапному порыву, Гэвин оттянул ворот свитера и замер, жадно отслеживая реакцию. Жидкий янтарь полыхнул яркой вспышкой в глубине странных глаз, взгляд метнулся вниз и почти без промедления руки последовали за ним, чтобы изучить не только на вид, но и на ощупь. Гэвин знал, что Коннор видел — некрасивый, скверно заживший шрам, «разрубивший» шею дракона, которого он набил себе по молодости. Рогатая, шипастая голова лежала на сердце, кольца и крылья оплетали тело, и Гэвин ужасно сильно хотел бы, чтобы Коннор коснулся его там, куда указывал изящно изогнутый кончик длинного хвоста. Или хотя просто коснулся бы. И Коннор, будто подслушав мысли, дотронулся до шрама и погладил, осторожно, едва прижимая твёрдые подушечки пластиковых пальцев к горячей податливой коже.       — Иисусе, — выдохнул Гэвин и едва не застонал позорно, как девчонка.       Он вскинул руку и прижал ладонь к заделанной трещине на Конноровой груди — ровно там же, где белел его собственный шрам, словно он смотрелся в зеркало, но видел не себя.       — Ты не боишься меня, — проскрежетало что-то в горле Коннора. Губы его не шевелились.       Гэвин испугался, что сейчас он вынесет безжалостный вердикт и вскроет то больное, странное и пугающее, то, о чём он боялся даже думать и от чего бежал без оглядки.       — Ты меня бесишь, — выпалил он, рывком притянул к себе жестянку и впился в чужие губы голодным поцелуем.       Тело в его руках окаменело на миг, заставив пожалеть обо всем. Идиот, на что он только рассчитывал! Теперь от этого ни за что не отмыться, и не отшутиться, и не спрятаться. Он хотел отшатнуться, чтобы потом сбежать прочь, как с самого начала и нужно было сделать, и уже отстранился от чуточку слишком твёрдых губ, но не тут-то было. Руки Коннора обхватили его и стиснули, выбив из лёгких дыхание. Чуть ослабили хватку и скользнули по спине, и чужой рот прижался к его собственному, властно сминая губы, проталкивая внутрь язык и щедро делясь странной влагой с лёгким привкусом синтетики.       Между ног втиснулось твёрдое бедро, и Гэвин не выдержал и внаглую потёрся об него изнывающим от желания ласки членом. Несколько слоев ткани притупляли ощущения, но осознание того, что это Коннор, компенсировало всё с лихвой.       Руки уже не удерживали, а обнимали, да и сам Гэвин отчаянно цеплялся за слишком гладкие панели скользкими от пота пальцами. Если бы он когда-то думал про возможный поцелуй с жестянкой, скорее, предположил бы драку, разбитое в кровь лицо, возможно, попытку его придушить и потом — нечто злое, отчаянное, агрессивное, то ли продолжение борьбы, то ли грубая ласка с солёно-железным привкусом крови. Но было не так. Коннор осторожничал, облизывал губы самым кончиком языка, подхватывал то верхнюю, то нижнюю, и держал Гэвина так аккуратно, будто боялся одним неловким движением сломать. Может, правильно боялся? По спине пробежала стайка мурашек от осознания, что, стиснув его сильнее, Коннор мог бы легко сломать рёбра или даже убить. Как змея, на выдохе затягивая чуть туже смертоносные объятия, или наоборот, одним резким движением, точным и безукоризненным, как и всё, что Коннор делал.       Всё это он мог, но почему-то не хотел. На последней мысли Гэвин споткнулся и ухнул в омут, потерял контроль и прижался к жёсткому телу теснее. Он тёрся о подставленное бедро, стонал в упругие губы и то цеплялся за плечи, то принимался гладить всё, что попадалось под руки, задерживаясь на стыках тёмных панелей. Весь мир сократился до размеров крохотной комнатки, сузился до жара, до жадных глотков воздуха, до касаний и ярких вспышек, прошивавших член при каждом движении вверх и вниз, отдающихся во всём теле, как круги на воде. Оргазм был близко, так близко, но ускользал; Гэвин балансировал на пике и никак не мог поймать момент, и тогда одна из поддерживающих его рук нырнула между их телами, накрыла и сжала член. Касание ощущалось остро даже через броню денима, и Гэвин охнул, поддал бёдрами навстречу ласкающей его руке и кончил, сотрясаясь всем телом, выскуливая что-то несвязное в грудную панель и с трудом удерживаясь на ставших вдруг ватными ногах.       Сердце, видно, возжелало выскочить из плена рёбер и ускакать куда-нибудь в Мексику. Спина взмокла от пота. Гэвин дышал и не мог отдышаться, прижимался щекой к горячему твёрдому пластику и ощущал звонкую пустоту в башке и в яйцах. На краю сознания скреблась тревожная мысль, что он наворотил дерьма и со всем этим очень скоро придётся разбираться. Но пока было хорошо, несмотря на противную влажность в трусах.       — Наши семнадцать минут истекли, детектив, — прогудел Коннор, и с губ Гэвина слетел нервный смешок. — Я должен вернуться к работе. Приведите себя в порядок и последуйте моему примеру.       — Давай, вали, — выдавил Гэвин и поспешно отодвинулся подальше.       Объятия расплелись, выпуская его на волю. Графитовые панели снова скрылись за скином, а сам скин спрятала от глаз чёрная рубашка, которую Коннор принялся ловко и быстро застёгивать на все пуговицы. Вдруг стало страшно, что на этом всё и закончится, что это лишь один эпизод — шоковая терапия для скандального детектива и, чёрт знает, может даже и компромат. Сердце болезненно сжалось в горький комок и стукнуло невпопад. Коннор тут же вскинул голову и внимательно уставился Гэвину в лицо своими странными, невозможными глазами, тёпло-медовыми, сияющими, как маленькие солнца.       — Можете идти, детектив.       И Гэвин ушёл. Вывалился из кладовки и побрёл в сторону раздевалки, петляя по коридору, как пьяный. В голове звенело, кончики пальцев покалывало, руки сотрясала нервная дрожь. Он не сразу вспомнил код от своего ящика и смачно выругался. Пришлось прислониться лбом к прохладному металлу дверцы и досчитать до десяти, делая медленные, глубокие вдохи и выдохи. Заветные четыре цифры всплыли в мозгу, и шкафчик, наконец-то, открылся. Пока он приводил себя в порядок и переодевался в чистое бельё, в голове набатом билась одна-единственная мысль: «Идиот, какой же ты идиот!»       Когда Гэвин вернулся в опенспейс, Коннора с Андерсоном на месте не оказалось. При виде их пустых мест в голову шибанул гремучий коктейль из разочарования с облегчением. Гэвин рухнул в кресло и схватился за телефон, чтобы занять себя чем-то, пока грузится терминал. И едва не вскочил, как ошпаренный — на экране светилось сообщение с незнакомого, охуительно длинного номера. Всего три слова: «Интересная татуировка, детектив».       Гэвин заржал, проигнорировав укоризненные взгляды коллег. Вместе со смехом его покинули сомнение и тревога, тяжёлой плитой придавившие после произошедшего, а на место им пришли другие чувства. Совершенно разные, они накрывали волнами и смешивались, и среди них было много всего — предвкушение, похоть, нетерпение, эйфория, сомнения, восторг… Но совершенно точно не было страха. И он знал, к чему все идёт, когда дрожащими пальцами набирал ответ.