Родинки

Впервые Лань Чжань видит россыпь родинок на плечах Вэй Усяня в тенях пещеры Черепахи-Губительницы. Бесстыдник, не знающий ни совести, ни чести, без всяких сомнений спускает со своего — о Небо, как сложенного — тела одежды, оставляя Лань Чжаню глухие возмущения и, к его собственному стыду, лёгкое возбуждение. Лань Чжань всеми силами старается отвести взгляд, подумать о плане спасения, но все размышления разбиваются об изгибы плеч и украсившие их родинки. Маленькие и крупные, тёмные или едва показывающиеся на поверхности кожи, Лань Чжань не знал, как сумел разглядеть освещённые тусклым пламенем узоры, но винил себя за остроту зрения и непослушный ум. Они спасаются. Уставшие и потрёпанные, едва способные стоять на ногах, благополучно выбираются наружу, становятся героями, прославившими свои имена. Им вслед доносятся восторженные возгласы и слова восхищения, но никто из почитателей так и не объясняет Лань Чжаню, как продолжать по-прежнему холодно смотреть Вэй Усяню в глаза. В его слишком глубокие для Лань Чжаня глаза — в Гусу не принято жить порывом, пламя в глазах адептов его клана едва поднимается ползучими языками. Никто не объясняет, как не позволить внезапно проснувшимся чувствам вылиться в неловкость и разрушить годами строившиеся идеалы. С того дня, несмотря на укрепившуюся связь, Лань Чжань старается Вэй Усяня избегать. Оставаясь наедине с собой, ласково называет его а-Ином, упрямо видит перед собой созвездия родинок — и небо становится порочным врагом. Лань Чжаню всё сложнее терпеть. Однажды Лань Чжань не сдерживается. «Лучше бы не выбрался», — думает он, с позором требуя для себя наказания: ходит следом за братом — к дяде стыдно даже приблизиться. Не говорит ни слова, ни звука в попытке объясниться. Чувствует себя самым ужасным племянником и братом, порочным и грязным, предавшим верность правилам и клану. В один из вечеров Лань Чжань впервые познаёт своё тело, а перед глазами по прежнему стоят ненавистно-любимые родинки. В ходе аннигиляции Солнца Вэй Усяня — хвала Небу, вернувшегося, целого и невредимого — не удаётся узнать: ясная улыбка не сияет привычным светом, поступки — более сдержанные и расчётливые. Вэй Усянь без тени сомнения объявляет себя чужим для него, Ланя Ванцзи, человеком. Предпочитает оборвать всякую связь, будто и не было никогда обучения, пещеры и совместных сражений. Под ханьфу у него остаются всё те же родинки — Лань Чжань с достоинством принимает решение Вэй Усяня. Продолжает сражаться за их общую свободу, за пережитую ими боль. И знает, что где-то, на одном из витков жизненного пути — уверенность возрастала с каждым днём — его будут ждать полюбившиеся родинки. И всё идёт хорошо, пока будут ждать. Вэй Усяню 22*, в ходе осады горы Луаньцзан он с неизменной, прилипшей к лицу улыбкой встречает страшную смерть. Потеряв всех и всё, став врагом для мира земного и загробного, уходит, не утратив гордости, не склонив упрямой головы перед теми, кто, сегодня закидав стрелами, вчера возносил его славное имя. Лань Чжаня выкручивает изнутри, он кричит, но не слышит звуков. Цзян Ваньинь — будь проклят обезумевший Цзян Ваньинь — что-то говорит, все что-то говорят, шумят и ликуют, толпа бросается друг на друга — Лань Чжань не различает — в объятиях или борьбе. Брат, кажется, пытается образумить. Как жаль его безнадёжных стараний. Лань Чжаня уже не ждут. И всё не может быть хорошо, пока не ждут. Лань Чжань, наверное, умер в ту ночь, раз не чувствует боли кнута. Изо рта капает кровь, кровь оседает на спине и плечах — родинки, родинки, родинки. Лань Чжань заходится в приступе лихорадки и помешательства: температура мучает его плоть несколько дней — в бреду он видит всё те же глаза. Жар спадает, позволяя подняться на ноги. Лань Чжань бежит на Луаньцзан, не замечая ни ран, ни боли, ищет хоть что-то — не верит, что его оставили одного. От Вэй Усяня сохранилась лишь память и малыш, когда-то заставивший их поговорить и почти позволивший трусливому и глупому Лань Чжаню перестать играть праведника. Доигрался, святоша. Где сейчас твои правила? Вся жизнь была написана узорами на не-чужих плечах. И Лань Чжань читает, продолжая жить. В груди вдруг снова просыпается вера: его по-прежнему где-то ждут. Тринадцать лет проходят как один день. Лань Юань растёт достойным юношей, совсем не похожим на Вэй Усяня. Будто того и не было никогда ни в его, ни в Лань Чжаня жизни. Клан давно восстановлен, адепты и ученики переписывают бессмысленные своды правил. Лань Чжань ненавидит каменную стену так сильно, стараясь поверить: виновато что-то ещё, не он сам. Не сам загубил всё своими же руками. В сердце Лань Чжаня — тянущая пустота и нет ей конца и края. Душа Вэй Усяня по-прежнему молчит. Узоры начинают забываться, дорога жизни — размывается серым пятном. Лань Чжань встречает чудаковатого Мо Сюаньюя на горе Дафань. Чуть позже, слыша ласкающую слух бесталанную мелодию флейты, понимает, что с Мо Сюаньюем не виделся никогда. Вэй Усянь по-прежнему своенравный и резвый, не проживший мучительные тринадцать лет, не успевший растерять ребячливость в лужах крови и ожидании. Улыбка Вэй Усяня другая, глаза — другие, лицо Сюаньюя — другое, но сам он по-прежнему путеводная нить в его, Лань Чжаня, нескончаемой темноте. Лань Чжань наощупь делает несколько шагов, но без труда понимает, что идёт в правильном направлении. Его ладонь крепко сжимает другая ладонь. Ступать в неизвестность больше не страшно. Тучи рассеиваются, солнечные лучи золотом падают на промёрзлую землю. Из мёртвой почвы пробивается первый росток. На плечах Сюаньюя нет ни одной родинки. Лань Чжань не чувствует разочарования или тоски. Прошлое растворяется в отголосках воспоминаний и единственно важных руках. В благодарной мольбе Лань Чжань просит Небо сохранить плечи прежнего Мо Сюаньюя чистыми.