La Reine Sophie

"С последней переворачиваемой страницей книги история не заканчивается. Она лишь берет новое начало."

1. У него никогда не было могилы. Ведь негоже ему, главному злодею этой подошедшей к логичному завершению истории, иметь даже малейшее, жалкое напоминание о том, что он когда-то имел и кем он когда-то был. Негоже главному злодею истории иметь возможность остаться в памяти не просто как абстрактный образ очередного всемогущего злодея, побежденного собственной любовью. Негоже главному порождению Зла иметь хотя б малейший намёк, воспоминание, надежду на что-либо человеческое. От Рафала, Злого Директора школы, Короля Зла, чьим могуществом и силой ранее восхищались и которой не было предела, не осталось в напоминание ничего кроме страниц из "сказки о Софи и Агате" и выжженого клаптика земли, своей пепельно-чернильной меткой отравляющий растительность, не давая ей ни малейшей надежды на возможность стыдливо прикрыть это место. Будто насмехаясь, напоминая что даже после повторной смерти – на этот раз от рук своей возлюбленной, жены и королевы – он не утратил и толики былого могущества, отправляя мысли и не давая забыть. Но у настоящих сказок никогда не бывает логичного — правильного и истинного — конца. И эта история в который раз доводит подобное. А настоящие злодеи никогда не забывают о своей цели и эгоистичных стремлениях. 2. Мысли о нем – словно яд. Они полностью отравляют её душу, заползая и отравляя самые сокровенные уголки и трещины-раны, когда-либо оставленные произошедшем в их сказке. Они не оставляют её ни на секунду, преследуя слишком навязчиво, словно бывавшая кислота в озере, когда-то окружающим Школу. Их невозможно прогнать никаким заклинанием, слишком могущественные в своём отсутствии концентрированной магии. Софи кажется что они вечны и незыблемы, что от них нет ни единой возможности избавится. Кроме одного, слишком желанного и рискованого. Желанного настолько, что нет ни малейших сил сопротивляться. И вот она снова ловит себя на том, что в очередной раз стоит здесь. Что в очередной раз внутреннее желание стремительно отправляет её именно сюда, не оставляя возможности сопротивляться. Она снова ловит себя на том, что стоит неподалёку от места давней битвы, а мысли настолько пустынны, что все кажется и не настоящим вовсе, лишь затянувшимся бредовым сном, не отпускающим её из собственных сетей, заставляя ежесекундно проживать неправильную реальность, слишком жестокую по отношению к ней. Она снова ловит себя на том, что, выныривая из вязкого ощущения прострации, стоит у выжженого клаптика земли, совершенно не понимая почему её собственные ноги вновь приводят сюда. Или просто не желая в этом признаваться. И Софи бы расплакаться, выжать хотя бы скупую слезу на помин ушедшей в забытье души — если у самого Зла во плоти она могла быть — и тогда она возможно и смогла бы отпустить его, перестать вспоминать и представлять, не бредить незажившую — и вряд ли когда-либо заживущую — рану, но вместо этого она лишь опускается у краёв расплывшейся по земле бездне на колени, в удручении склоняя на удивление слишком пустую голову и желая уйти следом за ним туда, где смогла бы остаться навсегда в своём истинном Долго и Счастливо. Или взять наконец в собственные руки свою — даже если подошедшую для других к концу — историю и вернуть свою настоящую и правильно-истинную концовку. А для этого есть лишь один способ и, насколько бы он не казался другим рисково-безумным, Софи готова была заплатить любую цену, даже настолько непомерную по чужим меркам. Но Софи из-за Дальнего леса далеко не обычная ведьма. Она — Королева Зла и для неё не существует невозможного. Даже если это воскрешение тысячелетнего мага. К тому же она точно знает что подобное возможно. Когда она медленно разворачивается от места гибели Рафала в её руке вспыхивает металлический отблекс. 3. Если бы Софи пришлось кому-либо признаться в подробностях подготовки ритуала воскрешения, то она бы сказала что и сама не знает как правильно это сделать. Она точно знает и верит, что это возможно, особенно после долгих часов размышлений, пришедших от воистину молниеносного осознания, попыток найти оправдание и основание тому, что точно видела собственными глазами. Бессонными ночами она наматывала круги по башне Директора, что впору там остаться следам от её долгих размышлений под акомпанемент извечного шуршания пера, в отчаяной надежде и гонении прочь мыслей о бесполезности всех её теорий. Софи точно уверена в своей правоте догадок, но извечные сомнения никогда не покидают её, отправляя разум похлеще яда, моментально дарующего смерть. Но даже если она точно решила о правильности своих догадок, слишком сильно вселяющих беспомощную надежду, то все ещё совсем не понимает как именно она сможет осуществить свою задумку, ещё даже не сформировавшуюся в словесную мысль и, спроси Софи кто-то об этом, она бы точно не смогла дать желанный ответ, лишь растерянно раскрывая рот, что ей совсем не свойственно. Даже после того, как она на втором курсе наблюдала за Эвелин Сейдер, она могла только догадываться о тонкостях и правилах подобного процесса. Даже если ей все равно воскрешать того же, кого она и убила собственными руками, что не перестаёт больной ошибкой вселенского масштаба ударять по всему естеству Софи. И первым, что решила сделать Софи – это отправится в Библиотеку Греха, насколько бы глупым не казалось её первое пришедшее в голову отчаянное решение. Слишком ранний подъем затемно, что может повредить её безупречную кожу, сборы впопыхах и вот она, воровато оглядываясь, безупречно кристальными даже сейчас туфельками стучит по полу библиотеки Школы Зла, а платье, будто и вправду чувствуя новую хозяйку, растерянно стелиться недлинным шлейфом за ней. «Хорошо, что у нас так и не появился библиотекарь», невольно проскальзывает мысль, которой она рассеянно кивает и старается выпрямится, ведь она – декан этой проклятой школы, а значит и вести должна себя соответственно. Да и странное поведение может насторожить тех, кому ещё не дано знать о её замысле, чего ей совершенно точно не нужно. Софи и не надеется на то, что сможет найти что-либо полезнее начальных этапов некромантии (что все равно ей не поможет), ведь слишком нелюдимые никогдашники предпочитают проводить время за занятиями, а значит и из библиотеки, куда они чаще всего заглядывают, нужно убрать все то, что им не положено знать, особенно в настолько беспечном возрасте. А это, собственно, значит что и для неё ничего полезного не найдётся. К тому же, вряд ли какой-либо злодей решится записывать столь опасный и редкий процесс, насколько сильно она того бы не желала. Но Софи не отчаивается, стараясь удерживать единственную тонкую нить позитива, и лишь проходит к дальнему стелажу, где должны быть несколько книг по теории сохранения души (для чего у студентов все равно не хватит сил даже на попытку) в бесполезной надежде найти что-то подходящее там. 4. Битый час листать пару тоненьких книжонок в надежде что она пропустила нужную ей зацепку – далеко не самое приятное занятие. Особенно для Софи, всегда воротившей безупречно напудренный носик от подобного. Но она все ещё упорно продолжает это делать, в отчаянии прося не существующих богов на милость, которую ей и так никогда не предоставят, всегда оставляя на произвол и личные метания. Софи ощущает себя так, будто снова вернулась в момент собственного обучения, что ей ни капли не нравится, что заставляет её думать и вспоминать то, что она бы предпочла навсегда забыть. От подобных мыслей о неудачах прошлого она лишь сильнее раздражаеться, пока в бессильном приступе агрессии случайно не разрывает одну из слишком плотных по краям для обычного пергамента страниц, настораживающих своей неестественностью. По законам жанра — на что и сама Софи невероятно сильно надеялась — ей должна была наконец выпасть манна небесная, то самое, что помогло бы ей осуществить свой замысел, помогло бы свести счёты и наконец обрести покой, вечный и незыблемый. Софи бы впрору скрестить пальцы на удачу, но её не верящие в подобное руки накрепко вцепляются в книгу, заставив опромечтиво побелеть костяшки. На деле же ей выпал лишь маленький клаптик бумаги, мело исписанный корявой вязью рун, что слишком сильно ей напомнили о Сториане, в вдохновении сверкающим слишком подобными символами из ночи в ночь, будто после своей почти-смерти почувствовал очередной прилив сил на завпечатление новых сказок, ярко-красным цветом пробиваясь сквозь полусонные веки Софи, извечно мешая спать, о чем она не забывает напоминать в возмущенном бурчаянии, будто подавляемая старуха-ведьма внутри неё собирает все больше сил. Никто из ныне живущих не знал этого слишком древнего языка, а у неё не было времени на то, чтобы разбираться в нем. Даже Агги не поможет ей, не в этом, не теперь. И Софи все ещё не знает, радоваться ли ей или злобно-горько усмехаться тому, что отныне она наконец-то предоставлена сама себе. Поэтому она лишь сунула безжалостно скомканную бумажку в услужливо сотворенный платьем карман и поспешила на первый — и уже все сильнее ненавистый — урок (ведь у учитилей никогда нет права отменить его, сослаться на плохое самочувствие, что слишком сильно сейчас огорчает ее), все сильнее надеясь на скорое завершение этого дня. 5. Ночью она вновь не может спать. Софи окончательно просыпается, не в силах продолжать метания по белоснежному шелку, приятно обволакивающим кожу, но совершенно не спасающем её в нынешней ситуации. Целый день она провела словно на иголках, беспокойно теребя записку в кармане настолько же беспокойного платья, от дрожи хозяйки покрывшимся еле заметным шипами по безупречно-гладкой ранее ткани. Даже другие учителя не преминули заметить рассеяность и витание в облаках Софи, вежливо намекая на сочувствие. «Они думают что я на самом деле влюбилась в Хорта. Видимо они и вправду настолько наивны и глупы». Софи никогда не перестаёт удивляться тому, как легко кто-то отличимый от истинного Зла может попасться на удочку лжи, небрежно сплетенной ею. Настолько, что даже не подумают лишний раз задуматься о чем-либо. Слишком доверчивые марионетки, слишком правдиво сыгранная для них роль пустышки, принявшей неправильность своей природы, стыдливо пытающейся исправить неугодное никому другому. И от осознания своей неприятной, но удачной роли её не перестаёт воротить. Слишком легко, неправдоподобно, нереально. Как будто она — лишь второстепенная актриса захудалого театра, скрывающая в себе потенциал для знаменитости всемирного масштаба. Будто вязь тех самых рун на записке, что отныне не выходит из её мыслей. Вот и сейчас со слишком нелепо-театральным на ее взгляд трепетом она схватывает заветный клаптик и неслышно крадется к окну-выходу, подставляя содержимое записки под бледный лунный свет, будто в силах разглядеть что-то. Совершенно бесполезно, чего и следовало ожидать. Она застывает в полуобороте обратно к кровати, как ловит неправильный, невозможный для её комнаты ядовито-зеленый отблеск в высоком зеркале. Она не успевает заметить, как проваливается в забытье наконец обретшего покой сна. 6. Она стремительно летит сквозь зелёный смог, на удивление не чувствуя и капли тревоги. Лишь спокойствие и удовлетворение, наполняющее все её естевство, будто возвращая в незабытое прошлое, где могла почувствовать подобное из раза в раз наяву. Уголком сознания она чувствует крепкие руки, сцепленные на её талии стальной хваткой, будто она – самое дорогое и важное на этом свете и видит приближающиеся шпили, контрастом сияя чернильными пиками, как резко выныривает из дремы воспоминаний. 7. Ей снова снится он. Её снова преследуют мысли, воспоминания о былом. Одна и та же история повторяется из ночи в ночь, не давая забыть о себе, о незаконченном деле, что в иррациональном страхе было отброшено на неопределённый срок. И Софи все сильнее не может противится потаенному желанию вернуть это, лелея предательские мысли и жалея саму себя. Но времени на подобные сомнения нет, ведь прежде могут заметить и акцентировать внимание на отныне слишком большой рассеянности Софи, которая не может ни есть, ни спать и уроки проводит слишком раздражительной, стараясь быстрее закончить ещё один день, привратившийся в череду механических часов без воспоминанийесли, в надежде быстрее добраться до башни и сжать записку, единственную нить, все ещё держащую её на плаву и не позволяющую захлебнутся в море безнадежности, как бы прозаично не звучало и как бы безумно не хотелось рассмеятся. Но если она хочет вернуть свое Долго и Счастливо, то ей ещё нужно хорошенько поработать, а не позволять продолжаться внутренним метаниям и разрастаться всепоглащяющей бездне отчаяния внутри неё. Ведь теперь кроме неё никто не способен на возвращение правильной концовки. Перед ней предстал выбор. Погубить мир или никогда не иметь истинной любви. Благо, Софи никогда не была героиней, а её решения не заняло и доли секунды, слишком хорошо знающей, что она выберет. Что всегда выбирала. 8. Она не знает, что первым нужно сделать. Поэтому для начала решает перестраховаться. Горький опыт слишком затянувшейся по меркам сказок истории тоже оставляет след. Особенно для Софи, чья концовка всегда была обречена на неправильность развития сюжета и что она всегда пыталась исправить, даже если оно и приводило лишь к новым неудачам. От осознания собственных неудач ей всегда хотелось надрывно плакать, но она никогда не могла позволить себе подобного, ведь Школа и все произошедшее в ней и за её пределами научило Софи воистину стальной выдержке, по-настоящему достойной истинного Зла, и это было почти единственное, за что она была готова благодарить судьбу в лице безжалостного и извечно надоедающего Сториана. Именно проклятое перо всегда было главным оплотом её проблем, о чем бы не рассуждали Агги вместе с ведьмами. И именно от него ей в первую очередь нужно было перестраховаться, чтобы он не имел возможности вновь править ее судьбой. И осуществление единственного варианта этого, что казался взаправду верным, был вполне в силах Софи, которая твердо решила, что её ничто не остановит перед слишком важной целью, от которой отныне зависит весь её мир. И первым делом ей нужно было сделать так, чтобы у него не было возможности возобновить "сказку о Софи и Агате", привести их к новому концу света и её очередной неудаче. Не в этот раз, пообещала она самой себе, повторяя эти слова словно мантру. В этот раз она будет бороться до самого конца, чего бы ей этого не стоило, каких бы иллюзий ей не пришлось бы разбить. 9. Уничтожить. Сжечь. Рассеять пепел. Чтобы история не началась вновь. Чтобы у Сториана не было возможности продолжить её. Ради успешного исхода её задумки Софи была готова этим поплатиться. Даже тем, как она будет выглядить со стороны обычных Читателей. Даже тем, что они не узнают, что Королева Зла пойдёт на все, чтобы вернуть свое долго и счастливо. «С другой стороны, скоро все узнают о возрождении Истинного Зла и его правителей», мысль кажется слишком сладкой и навязчивой чтобы её забыть, выгнать с головы и не поддаться. Софи уже совсем и не желает этого. 10. Уничтожить. Она медленно проходит сквозь пространство в главной комнате башни Директора, кошкой ступая босыми ногами по залитому лунным светом мраморному полу, струящемуся серебристой рекой, скоро сменившейся на предрасветную унылую серость. Старается ничего не задеть, пока пробирается к дальнему стеллажу с самыми "свежими" сказками. Находит слишком знакомый протертый об стол корешок книги из вишнёвого дерева, легонько пробегается по нему мальцами и резко вытаскивает из стопки, будто боясь, что слишком медленные движения выдадут её с головой и кто-то обнаружит "преступницу". Она молниеносно обувает комфортные ботинки, поправляет подол чёрного, словно ночное небо, только наполовину сформировавшегося легкого платья и старается слиться с темнотой, покрывшей обе Школы, уже давно ставшей её единственной союзницей. 11. Сжечь. Софи стремительно бежит сквозь лес, надеясь на то, что все пройдёт, как она задумала. Ведь книга, написанная Сторианом — единственная возможность продолжить их историю. Единственная возможность того, что перо вновь откроет эту книгу и заново возобновит конец света, что Софи совершенно не нужно (она ведь не хочет в последствии править небольшой кучкой пепла, не для этого она все делает; она ведь не хочет умереть, так и не ступив по-настоящему на трон). А значит, что если нет книги, то нет и возможности Сториану возобновить сказку, в которую он по обыкновению вложил то, что способно управлять ими, как марионетками. А роль простой куклы Софи совсем не прельщает. Значит, что если нет книги, то и их история уже никогда не будет заново продолжена. Это должно сработать, очень надеется и всем сердцем желает этого Софи. Но и уничтожить книгу, лично написанную Сторианом – далеко не самое простое дело даже для самых сильных магов. Для того, чтобы сотворить достаточно мощное заклятие нужна большая сила и сноровка, и Софи не уверена, что даже ей, лучшей ведьме на все ближайшие Леса, будет достаточно сил на то, чтобы сразу продолжить свое дело. Но она не останавливается, быстро углубляется в лес, чтобы никто ненароком её не увидел и на достаточном по её мнению расстоянии швыряет между двумя массивными стволами оттенка спокойного моря деревьев "сказку о Софи и Агате" будто прокаженную, зараженную чумой, повергающую кого угодно в бегство. Софи не помнит в точности нужных слов, но надеется на то, что и помнящихся ей вместе с импровизацией будет достаточно. Она быстро и нервно подсушивает несколько листьев вместе с палками для пущего эффекта костра и нараспев начинает произносить нужные слова под сопровождение вороньего пения и яркого вспыхнувшего света на её пальце. Где-то она сбивается, где-то вставляет ненужные полу-крики или покашливания ещё не расправившегося с очередным сном горла, где-то совершенно случайно ставит наспех придуманные слова, надеясь тем самым усилить заклятие. Она не знает, сколько времени прошло, полностью отдавшись неказистому наполовину ритуальному заклятию, что вытягивает из неё настолько много сил, что ей хочется разорвать связь, придушить съедающую её заживо боль (ведь никакое заклятие не проходит бесследно, как их наставляли учебники), но лишь сильнее сцепливает зубы и, стонучи от магической боли, продолжает в отчаянии утопающего пропевать слова из раза в раз, чередуя крики магии и поглощающей все боли. Небо начинает сереть как костёр ярко сполахивает колдовским пламенем, зелёным жаром опаляя Софи. Она издаёт слабый победный клич и сваливается в изнемождении прямо на синюю траву рядом с отвратительным запахом горелых историй и несбывшихся желаний маленьких наивных детей. 12. Рассеять пепел. Когда Софи очнулась, день уже подходил к концу, а её поясница беспощадно напоминала о себе колючей болью. Но когда она поворачивает голову к потухшему горищу, то, слишком радостно для свалившегося от истощения магических сил человека замечает, что её цель почти достигнута. От слишком хрупкой на вид, но на самом деле настолько же неприступной книги сказок остаётся лишь пепел, напоминающий не знающую жалости предначертанность. Но Софи не собирается останавливаться на том, чтобы удовлетворяться лишь половиной исполненого дела. Ей нужно закончить до конца, чтобы возможность восстановиться для их истории, чего она так очаяно пыталась не допустить, окончательно снизилась до самого нуля. Она пошатываясь встаёт, и, с выражением отвращения, от которого впору закривится даже просто проходящему мимо, совсем не подозревающему, что она творит, собирает как можно больше не унесенного ветром пепла в ладони и медленно бредет в сторону виднеющегося шпиля башни Директора, что прорезает низкие облака и является её единственном ориентиром. По ощущениям Софи она доходит туда по прошедствию нескольких часов, проклинающая саму себя и уже готовая рухнуть от непривычно сильно ощутимых последствий заклятия колдовского огня, способного спалить даже написанную Сторианом книгу и опьяняющий её могуществом вперемешку с усталостью. Она благодарно стонет и сваливается у краёв болота со стороны родной Школы Зла. Перебаривая отвращение, медленно опускает сцепленные руки в рвотно-коричневый ил, надеясь что этого достаточно для того, чтобы поток унёс в вечное странствие по кругу пепел теперь не существующей в оригинале "сказки о Софи и Агате". Софи не чувствует чего-то по-плохому волнующего, не чувствует сожаления и раскаяния за содеянное даже осознавая, что это – её история, напополам поделенная с неправильной сестрой, что бросила её окончательно, как только последняя страница их истории подошла к концу. Она не ощущает неправильности содеянного, увереная, что это стоит того, что последует дальше. Она чувствует лишь сильное удовлетворение, своей силой напоминающее время её коронации. Теперь она на готова на то, что несёт за собой это бремя, готова нести и лелеять его. Этап подготовки завершён. «Агги бы гордилась мной», злобная мысль просткальзывает настолько отчётливо, что ей хочется рассмеялся, воистину по-злодейски. Так, как этого бы ожидали от настоящей Королевы Зла. А Софи не любит не оправдывать ожидания когда-то важных для неё людей. Звук, достойный настоящей ведьмы — нет, Королевы — ещё долго звенит в ушах ещё сладко посапывающих и совершенно ничего не подозревающих обитателей Школы. 13. В момент ритуала в голове на удивление пусто. И совсем нет никаких предостережений, звучащими голосом надоедливой Агаты, что всегда считает будто лучше знает что нужно ей, Софи, но сразу же бросает её после очередного-нового провалившегося совета. Нет никаких угрызений совести, что она вот так бросает Хорта, с которым не могла отказать себе в эгоистичном желании поиграть в "любовь". Что ещё сразу же глубокой ночью бросила его, так и не сказав ничего, не объяснив что никогда у них и чувств-то не было, что в тот период её жизни было лишь откровенное притворство, не имеющего и намёка на реальность. Оставив бедного мальчишку страдать от отчаяния и догадок о её безмолвно-жестоком уходе. Снова оставив его в одиночестве и горьком осознании лжи. «Скоро он и так все узнает». Скоро узнают Хорт, Агги, Тедрос, вся Школа. И от фантазий о предстоящем у Софи кружится голова так, будто она впервые попробовала слишком крепкое спиртное, за секунду помутнившее мысли дымкой предстоящей победы, что по вкусу намного лучше любых даже самых выдержанных вин, пестреющих различными оттенками вкуса. 14. Она снова опускается на колени, все на том же месте, где сидела всегда, где её неуловимые мысли оформились в единое желание, сбивающее с ног и не дающее дышать в перерывах от вдохновенного осуществления задуманного. Месте, что значит для неё слишком много, обозначающего слишком много её внутренних перемен, которые происходили с ней из раза в раз, готовые однажды съесть её заживо. Она прикрывает глаза от внешних раздражителей в виде слишком сине-сказочного леса и ощущений барьера, отделяющего оба мира, что стал слишком ощутим для неё, будто после произошедшей на этом месте кровавой жертвы старается всячески показать себя, свою "полезность". Старается прислушаться к внутренним инстинкатам, к отныне её платью, когда-то принадлежавшем Эвелин Сейдер и хранящем частицу его души. Она не знает как заставить почти что живой благодаря ему кусок ткани повиноваться ей, но накрепко зажимает в руке осколки золота чёрного лебедя, чудом сохранившегося здесь, и надеется что агрессивная мольба вперемешку с отчаявшимся приказом заставят его послушатся её. Что этого будет достаточно. Она помнит что Эвелин, воскрешая Рафала, доставала из груди длинно-голубую нить. Софи пытается поднести палец, вспыхнувший родным и безопасным ярко-розовым светом, единственным её оплотом спокойствия, не дающего разревется в край, к этому же месту, сверяясь с рассеянной памятью. «Прошупрошупрошу», мысли сбиваются в бессвязный поток огромного желания, полностью заполонившим её мысли. Она вспоминает наставления Эвелин и пытается вложить как можно больше надежды, желания, мольбы и раскаяния в этот беспрерывный поток, все больше увеличивающийся в размерах до океана. Она не знает о чем ей стоит думать для удачного исхода, но как только её мысли формируются, то сразу рассыпаются калейдоскопом воспоминаний, принадлежащих ей в прошлом и не дающих ни остановить, ни выхватить что-либо из беспрерывного потока. Ей вспоминается крепкий захват рук на ее талии и влага облаков, оседающая каплями прозрачной воды на открытых участках её кожи. Вспоминается тяжёлый шерхот бархата по каменном полу и ледяные, остро-стальные зубцы новообретенной короны. Она думает о приятно-холодных губах, прижимающихся к её лбу. Воспоминания о нем молниями раздирают её разум, заставляя Софи вскрикивать скорее не от боли, как от неожиданности, как она чувствует, что её горящий жарким пламенем палец наконец нащупывает то самое где-то далеко в самых глубинах её души и её самых потаенных уголках. Она скорее ощущает внутренние протесты платья, её собственное ощущение долгожданного отравляющего триумфа быстрее, чем ей удаётся разлепить глаза и уловить сверкающую тьмой нить, стелющюся по невидимой дороге от её сердца. Поток чистой, сильной, концентрированной магии принадлежащей ему завивается яростными вихрами, в ликовании отпущенный на свободу, заставляя Софи слабо-облегчённо улыбнуться. На этот раз душа, что стоит на самой грани между миром живых и мёртвых, в этот миг не принадлежащая ни одному из них, приходит в собственном обличии. Ведь скрываються смысла нет, все маски давно зброшены, а она сама звала именно его, а не кого-то другого. И никого ложными речами теперь совсем не обманешь, тем более самого себя. Проекция Рафала медленно сотворяется, а Софи от шока удачи не может вымолвить ни слова. Она не даёт чуть удивленному лицу бывшего Директора Школы сделать и жеста или заговорить, как со всей силы в отчаянии прижимается к чужим губам, молясь чтобы этот трюк сработал и в этот раз, в страхе ожидания от которого подгибаются коленки, зажмуриваються глаза. За миг она чувствует тысячилетия его жизни, все его деяния и потаенные желания проскальзывают в её разуме так отчётливо, будто они наконец взаправду смогли открыться один одному. Она начинает понимать совершенно все, теперь ей совершенно ничего в его отношении не кажется неправдой или откровенной ложью, а в следующий момент ощущает знакомые идеальные губы, расплывшиеся в неожиданном недоумении и облегченном триумфе. Она чуть отшатывается, чувствуя что её ноги не способны её удержать и так облегчённо улыбается, будто жена, слишком волнующаяся небольшой задержкой мужа. – Рафал... — выдыхает она так, словно и не ждала удачного исхода, словно не она всеми мыслями захлебывалась надеждой на его возвращение. Словно он — внезапный гость, слишком неожиданный, но намного более желанный. — Любовь моя, — он говорит так, будто и не было последнего года, будто они — все ещё Король и Королева Зла не только по духу, но и за статусом. Он говорит так, будто происходящее – единственное чего он желал, даже будучи лишь кучкой концентрированной в пепел тьмы и сладко-манящими воспоминаниями. — Я же говорил тебе, что ты всегда будешь возвращаться ко мне, Софи. Ведь я – твоя настоящая любовь и только со мной у тебя может быть истинное Долго и Счастливо. С возвращением, свет мой. Я ждал. И он позволяет ей упасть в его объятия, все ещё не верившую в удачный исход, и расплакаться от счастья и облегчения, с головой накрывшего её, наконец обретшую самое желанное в жизни, сцепив мраморные пальцы за её спиной и улыбаясь так, будто в мире нет восем ничего прекраснее.