Когда смолкает музыка

      Прошла пара дней, прежде чем Кристин смогла убедиться, что произошедшее в часовне не было плодом её измученного рассудка. Она возвращалась с репетиции, которая, как и предсказывал Голос, сильно измотала её благодаря постоянным придиркам хормейстера, который не упускал своим тонким слухом ни единой ноты, воспроизведённой ею, и, если слышал что-то вопиющее, прибегал к таким оглушительным воплям возмущения, что декорации сцены содрогались, а хористы были готовы сорваться с места и бежать, спасая свои жизни, ведь им казалось, что, ещё немного, и мсье Гишар начнёт метать огненные шары прямо из своих налитых кровью глаз. Хормейстера Гишара в труппе не любил никто. Примадонн и ведущих солистов он обхаживал вежливым вниманием и жеманными уловками, которые, однако, только раздражали звёздных исполнителей, а вот на хористах, танцорах и статистах отыгрывался что есть мочи. Если он выбирал себе «любимчика» или «любимицу» (а чаще всего это была именно миловидная хрупкая девушка), то не оставлял свою жертву в покое до тех пор, пока не доводил её до состояния исступлённой истерики, на грани безумия. И если танцовщицы были хоть как-то защищены от его нападок многоуважаемой мадам Таффанель, бывшей балерины, которая теперь заведовала танцевальным отделением, то несчастные вокалистки были полностью в его власти. Иногда, придравшись к неверной тональности, он мог заставить несчастную повторять нужный отрывок снова и снова, так что под конец силы совсем покидали её, и голос её не слушался, и бедняжка начинала хрипеть, беспомощно и тихо плача, но не переставая предпринимать попытки спеть всё от начала и до конца. Когда слёзы начинали катиться по раскрасневшемуся личику, мсье Гишар некоторое время с довольным видом наслаждался произведённым на жертву эффектом, а затем, когда голос её уже не мог воспроизвести ничего, кроме сиплых и корявых нот, повелительным, наигранно-милосердным жестом оканчивал экзекуцию и говорил: «Довольно, деточка, ты хорошо постаралась, впредь жду такой же самоотдачи».       Зная всё это, Кристин была готова встать посередине сцены и без конца петь одно и то же, вздрагивая и жмурясь при громких и резких ударах трости об пол, возвещающих, что необходимо немедленно прекратить и начинать заново. Она была готова услаждать его слух такими невообразимыми нотами, о существовании которых он и не догадывался; она была готова начинать заново, останавливаться на любом месте, покорно замолкать при его гневных изречениях; готова была стоять в непосредственной близости от него и гадать, не попадёт ли трость иной раз ей по ногам — она была готова стерпеть всё это и не проронить ни единой слезы. Кристин знала: если заплачешь — проиграешь. Стоит захныкать, шмыгнуть носом, и едкая усмешка разрежет толстые губы мсье Гишара. Каждая слезинка, каждый всхлип будут подстёгивать его продолжать давить и издеваться, чтобы увидеть выражение полного отчаяния и мольбы остановиться. Кристин была готова подчиниться ему в его приказе выйти из хора и начать петь отрывок, она была готова доставить ему удовольствие, по взмаху его трости делая то, что он приказывал, непроизвольно содрогаясь от гулких ударов, — и всё это только для того, чтобы, прикинувшись послушной и смиренной, показать ему, что, чтобы он ни делал, её глаза останутся сухи. Пускай он дрожит в предвкушении желанного наслаждения, пускай теребит цепочку часов в нетерпении — она не позволит ему её сломать. Пережитое ею горе добавляло к её и без того сдержанному скандинавскому характеру безусловное преимущество: ей было абсолютно плевать на всё, что происходит вокруг. И пусть мсье Гишар багровеет от злости, когда она с новой силой повторяет музыкальный фрагмент, пусть старается изо всех сил заставить её голос дрогнуть, а губы исказиться в рвущихся наружу рыданиях — ему никогда от неё этого не добиться.       И мсье Гишар, в конце концов, спустя почти час бесполезных попыток, бросил своё занятие и впервые сдался. Кто бы мог подумать, что за этими нежными чертами, с изогнутыми в жалостливом выражении бровями и изломанной линией губ с вечно слегка опущенными уголками, за этой беззащитной прозрачностью и хрупкостью тела, может скрываться такой металлический покров. Её грустные голубые глаза воззрились на него с ледяным торжеством, прежде чем скрыться во множестве ошарашенных, вытаращенных глаз хористок — овечек, которых всегда было так просто вывести из себя. Мсье Гишар был побеждён, нет, опозорен! И уж точно он никогда не простит своё поражение этому слабому с виду ангелу, в холодной лазури глаз которого плещутся дьяволята.       Кристин была вымотана. Противостоять могущественному, властному мужчине было очень тяжело, но тяжелее всего было не сойти с ума от бесконечно повторяющихся строк и мелодии, которые и теперь не лезли из её головы. Мотив, словно сломанная музыкальная шкатулка, проигрывался, обрывался и вновь заигрывал с начала, а слова были будто бы выжжены где-то на задней стенке черепа. Кристин шла по коридору и проклинала «Анну Болейн», которую они разучивали, проклинала Доницетти, который создал эту адскую музыку, ненавидела Романи и его либретто, текст которого эхом отдавался в ушах. Ах, вот бы заткнуть их и прервать невыносимые страдания! Однако, только Кристин потянула ладони к голове, как откуда-то из-за стен послышался уже знакомый ей голос, который звал, пленительно, маняще:       — Кристин… Кристин…       Кристин встрепенулась всем телом и рефлекторно повернулась на невидимый источник звука, но, поняв, что Голос говорит как бы отовсюду, просто огляделась, будто бы могла что-либо увидеть. Она сделала пару шагов и ответила робко:       — Да?..       Но Голос продолжал звать её, и вскоре стал отдаляться, уходить куда-то в глубь коридора. Кристин последовала за ним, влекомая чарующим тембром. Она вспомнила предложение, которое приняла не так давно — предложение заниматься с Голосом пением. Сердце учащённо заходило в груди. Ей предстоит учиться у столь великолепного певца, в то время как она сама звучит, как ржавая петля! Может быть, он хочет посмеяться над ней? Но он ведь сам сказал, что она талантлива, и в его словах она не уловила и капли насмешки или лукавства. Следуя за Голосом, Кристин вскоре оказалась в отдалённой части Оперы, где располагались склады старого реквизита и декораций и множество запертых, давно забытых комнат. В одну из таких комнат Голос настойчиво приглашал её зайти, требовательно повторяя её имя. Кристин не была уверена, можно ли ей находиться здесь, однако уверенность Голоса, его приказной тон не оставляли сомнений, что, если Ему так угодно — она свободно может находиться в любом помещении Оперы.       Дверь поддалась на удивление легко, хотя должна была быть заперта, и Кристин ступила в заброшенную гримёрную, которой перестали пользоваться, когда в соседнем крыле Оперы построили более просторные артистические. Однако, эта гримёрка не была, как предшествующий ей коридор и залы, в которые он вёл, покрыта пылью и заполнена хламом — здесь прибрались, причём совсем недавно, и навели кое-какой порядок: подновили мебель, почистили будуарное зеркало, расставили горшечные цветы.       — Здесь мы сможем заниматься в любое время, не боясь быть потревоженными, — объявил Голос, в привычки которого, видимо, не входило здороваться. — Я несколько преобразил это место, чтобы вам было комфортно. Эта комната повидала множество талантливых, великолепных певиц, и, безусловно, увидит ещё одну.       Кристин не могла не покраснеть от такого явного намёка, но не осмелилась выразить свои сомнения: её умилило то, с какой заботливостью и щепетильностью её Учитель подошёл к облагораживанию гримёрной специально для неё, и она не хотела огорчать его своими возражениями.       — Вижу, престарелый хормейстер сильно вас замучил сегодня. Но не беспокойтесь, скоро вам не придётся заботиться об этой досадной проблеме, — его слова звучали зловеще, даже угрожающе, и Кристин в иной раз спросила себя: кто он, этот человек за стеной, и каковы его истинные намерения? Не загнали ли её в ловушку с неведомой, тёмной целью?       — Впрочем, вы пришли внимать моим урокам, дитя, так что стоит отбросить насущные переживания. Я знаю, что вы устали, но сегодня я не буду надолго задерживать вас. Мне просто не терпелось представить вам эту милую комнатку и хоть немного начать подступаться к вашему дару, который вы так долго хранили в себе.       Кристин напряглась. Уроки пения часто вызывали в ней внутреннее неприятие, но чаще — безразличие, которое необходимо было преодолевать, чтобы выдать что-то более-менее приличное. Она не любила заниматься, потому что пение не приносило ей ничего, кроме скуки и тоски по былым временам. За свою скорбность в голосе и заунывность в исполнении она постоянно получала строгие выговоры. За неоформленные низы и неаккуратные, крикливые верха её ругали, а когда обнаруживалось, что Кристин ничего с этим не делает — вернее, они не в состоянии что-либо сделать — недовольные учителя обрушивались с ещё большей бранью. А уж когда Кристин поступила в Оперу, в хор под начало мсье Гишара, о таком понятии, как любовь к музыке, она уже не помнила. И хоть Голос внушал ей доверие, ощущение, что, что бы он ни делал, это пойдёт ей на пользу, Кристин не могла отделаться от неприятного волнения.       — Для начала, дитя моё, вам необходимо успокоиться, — словно прочитав все её мысли, проговорил Голос. — Вы не сможете работать в таком напряжении. Музыка требует оставить все треволнения и сомнения при обращении к ней. Прекратите теребить рюши платья, расслабьтесь и дышите спокойно. Я спою вам, если хотите, чтобы задать некоторое настроение, но я рассчитываю поработать с вами сегодня, так что постарайтесь совладать с собой.       И Голос запел. Запел стройно, нежно, так, что волнение Кристин начинало потихоньку униматься. Он исполнил простую, незамысловатую песню, однако этого хватило, чтобы завладеть её вниманием полностью. Кристин не сразу заметила, как музыкальный поток прервался, и Голос сказал:       — Этого достаточно. Я хочу слышать вас, но понимаю, что для этого рано, и нам следует начать с вашего дыхания.       Оставшийся час они посвятили дыхательным упражнениям, нацеленным на контроль и распределение голоса, а также на его выносливость. Кристин была рада, что ей не пришлось петь сегодня. Упражнения успокоили её, поскольку были очень похожи на своего рода гипнотические техники, так что после занятия она ощущала лишь умиротворение и лёгкость. Голос нежно распрощался с ней и наказал прийти на следующий же день, теперь уже утром.       И Кристин пришла. На этот раз ей всё же пришлось петь, упражняясь на простых распевках, мотивы которых Голос наигрывал ей на пианино, которое, невидимое, также расположилось где-то за стеной. Доходя до высоких нот, Кристин тушевалась, не решаясь пойти вверх, и тогда Голос успокаивал её и ласковым, но не терпящим возражений тоном просил её продолжать, почти приказывал забыть про страх. В такие моменты Кристин требовалась вся её воля, чтобы осмелиться достать нужную ноту, и когда звук выходил особенно ужасным, она закрывала лицо руками и страдальчески выла. Казалось, ей никогда не покорить эти вершины, никогда не зазвучать лучше. Но Голос не осуждал, не вопил от гнева, но лишь мягко упрекал её за то, что сдаётся так быстро.       — Не нужно расстраиваться, мадемуазель Даэ, — говорил он. — Вы пели в детстве, учились в консерватории, а теперь поёте в Опере; кажется, будто этого даже очень много, однако ваш путь только начинается, и вы совсем неопытны. Вам нужно перестать бояться дать некрасивый звук; вам нужно переживать о том, чтобы не попасть в ноту, имея такой хороший слух. Но не надо кривиться в усмешке. Если вы слышите свои изъяны, значит, музыкальный слух вам присущ, притом очень чуткий. Некоторые примадонны поют лишь чуть лучше вас, однако это не мешает им исполняться гордости за своё пение и срывать овации. А вы, со своим даром и уникальным голосом, боитесь взять ноту, которую просто необходимо взять даже некрасиво, нестройно, чтобы можно было довести её до совершенства. Не услышав от вас плохого звука, я не смогу извлечь из вас и хорошего. Иногда, чтобы добраться до красоты, необходимо свыкнуться с уродством.       Так и проходили их уроки. На протяжении трёх недель они чередовали интенсивные тренировки с днями отдыха, когда Голос сам что-то напевал Кристин, либо просто беседовал с ней — а как оказалось, собеседником он был очень интересным и знал много различных историй, полных таких деталей и красочных описаний, что, казалось, он был их непосредственным участником. В дни занятий они могли подолгу топтаться на одном месте, повторять одно и то же, однако это было несравнимо с пытками мсье Гишара, когда один отрывок твердился бессчётное количество раз — о нет! — то были пытки, а это — оттачивание, закрепление материала, достижение поставленной цели. Кристин не пропевала одну и ту же ноту бездумно, без чувства, она стремилась достичь совершенства, добиться красивого и чистого звучания, и ради этого могла хоть весь урок так провести. Занятия с Голосом Кристин предвкушала, ложась в постель, за ними приходила поутру, наскоро проглотив завтрак, о них думала на репетициях и на них спешила вечерами. Ей не терпелось начать разучивать какое-нибудь произведение, однако её голос пока не мог поспеть за порывами души, так что приходилось довольствоваться распевками и лёгкими песенками, которых было недостаточно, чтобы выразить себя целиком и полностью. С каждым днём её энтузиазм возрастал, с каждой открытой тайной она становилась увереннее, и даже девушки из хора подметили, как оживилось её лицо, как расправилась осанка и как повеселела манера пения. Можно было подумать, будто Кристин влюбилась, однако ни хористки, ни танцовщицы никогда не видели её в компании юношей из Оперы, так что причина её воодушевлённости оставалась загадкой для всех.       Мсье Гишар более не донимал её. В течение первой недели занятий Кристин с Голосом, дородный, шумный Гишар был заменён на тоненького, скромного мсье Обье. Слова Голоса о том, что «досадная проблема» вскоре будет решена, не возвращались больше в голову Кристин, и она отреагировала на уход мсье Гишара просто радостью. И хотя хористы были осчастливлены такой внезапной заменой не меньше, среди них всё же порой проскальзывали кривотолки о том, что за ухудшением самочувствия и последующим увольнением мсье Гишара, определённо, стоит некий Призрак Оперы. Он ведь убирает всех неугодных, а мсье Гишар был так неуважителен к нему, отказываясь верить в его существование, за что и поплатился! Кристин не могла не улыбаться на эти слухи. Мсье Гишар поплатился за то лишь, что, сговариваясь с бухгалтером, тащил себе в карман часть доходов Оперы, ему не полагавшейся, в остальном же директора Дебьенн и Полиньи всегда были более чем довольны им и его блестящими умениями. А о том, что директора не могли не знать о махинациях, проворачивавшихся за их спинами многие годы, Кристин не думала. Он получил по заслугам, и ладно. Ей было хорошо известно: никаких призраков не существует, а уж тем более Призрака Оперы, каким бы легендарным он ни был. А насчёт таинственного Голоса, дающего ей уроки, Кристин была уверена: когда-нибудь, так или иначе, но она узнает, кто скрывается за стенами, и уж точно это не будет бестелесный дух, посланный ей с небес отцом. Хотя, несомненно, его голос, его музыка и непревзойдённый дар учителя позволяют ему именоваться настоящим Ангелом музыки, состоящим, безусловно, из плоти и крови, но столь же величественного и возвышенного, как небожитель.