Когда смолкает музыка

      Отбыли последние экипажи, последние приготовления были закончены, и Опера окончательно опустела. В ней остались лишь работники, ответственные за приведение театра в порядок, да новоиспечённые директора, которым предстояло досконально ознакомиться с заведением, препорученным им. Ришар и Муншармен были очень озадачены, услышав про Призрака от Дебьенна и Полиньи. Они и впрямь переполошились, когда узнали о смерти Жозефа Бюке, о которой сообщил им прямо на торжественном ужине странный человек в чёрном. Он ничего не ел и не пил и до того, как огласить страшную новость, долго молчал. Люди косились на него, поскольку среди пышных цветастых нарядов его чёрный фрак, плащ и широкополая шляпа с длинным пером очень выделялись. Незнакомец не мог не напомнить некоторым присутствующим столь же таинственную фигуру, посетившую когда-то зимний маскарад. К этому моменту про него успели позабыть, но теперь, когда за столом восседал этот тёмный высокий человек, воспоминания живо воскресли в сознании тех, кто присутствовал тогда на новогоднем мероприятии и своими глазами видел этого чёрного субъекта, который исчез незаметно — хотя при появлении произвёл настоящий фурор. Дебьенн и Полиньи, быть может, тоже помнили его, однако более важные размышления занимали их умы тогда. Загадочный человек обратился и к ним, и ко всем гостям и с неуместной, мрачной торжественностью сообщил о смерти главного рабочего сцены. Никто не осмелился спросить его, откуда ему это известно, и человек, оставив всех в неловком оцепенении, встал из-за стола и испарился — так, по крайней мере, показалось всем. Гости быстро забыли про незнакомца: их захватила шокирующая весть. Ведь известно, что только два события способны вызвать такое бурное обсуждение: чья-то смерть или чей-то роман.       В ответ на расспросы Ришара и Муншармена, Полиньи лишь потупил взгляд вниз и пробормотал, что им необходимо подняться в кабинет и обсудить всё там. Старые директора до последнего оттягивали этот разговор, но теперь, когда все вопросы были улажены, полномочия и ключи переданы, они могли смущённо признаться своим преемникам в одной существенной и очень деликатной проблеме — у Оперы есть хозяин, и это Призрак. С минуту Муншармен и Ришар молчали, но в конце концов разразились хохотом. Однако притихли тут же, заметив на лице Полиньи подлинный, благоговейный испуг, а на лице Дебьенна — хмурое осуждение. Эти двое словно от всей души верили в существование привидения и теперь собирались убедить в этом и их! Ришар и Муншармен были положительно изумлены, когда Полиньи, краснея и бледнея, вручил им некую инструкцию, в которой корявыми красными буквами были выведены основные требования этого Призрака, список которых был немал: кто какие ложи и когда должен занимать, какие помещения нельзя ни в коем случае отпирать и посещать, что следует делать директорам и артистам и, наконец, сколько положено платить ему, Призраку, в месяц и в год соответственно. И если с предшествующими пунктами ещё можно было согласиться, то последний привёл их в ярость — двадцать тысяч франков! Не слишком ли много для бестелесного духа?! Но Полиньи и Дебьенн были непреклонны: их вера в фантом была несокрушима, и доводы логики их не волновали. И как бы ни старались Муншармен и Ришар достучаться до «старых дураков» (как они их про себя прозвали) — те ничего не желали слушать и в конце концов новые директора решили, что стоит подыграть бедным сумасшедшим — быть может, их вообще просто разыгрывают. Они согласились с условиями: пятая ложа всегда должна быть пуста и двадцать тысяч франков должны ежемесячно передаваться мадам Жири. Дебьенн и Полиньи, казалось, были удовлетворены, а Муншармен и Ришар, уверенные, что их разыгрывают, уже приняли решение, что в пятую ложу на открытие сезона пригласят старых директоров, а по поводу жалованья ещё допросят старуху-билетёршу. На том и условились.       Рауль же первую неделю не сдавался и заходил в Оперу. Он расспрашивал мадам Жири, её дочь, директоров о том, где Кристин Даэ и как можно с ней связаться. Мадам Жири сложно было что-либо втолковать, Мэг лишь неизменно усмехалась на его просьбы, а вот Муншармен и Ришар только ответили, что, должно быть, певица давно уехала куда-нибудь к родственникам. Когда же Рауль заметил, что никаких родственников у неё нет и быть не может и живёт она исключительно в Опере, директора лишь пожали плечами и отмахнулись от него: у них были дела поважнее, чем розыск пропавшей девицы, которую виконту вздумалось преследовать. Артистки ведь такие легкомысленные — мало ли куда её занесло! Последнее соображение они, конечно, не стали озвучивать несчастному юноше, но тактично вывели его вон и оповестили графа де Шаньи, что его брат-де слоняется по Опере в поисках своего сердца, которое украла новоявленная звезда сцены. Филипп не замедлил принять меры и решил отвезти Рауля на юг Франции, чтобы отвлечь брата солнечным побережьем, хорошим вином и прелестными женщинами. Нравится ему это или нет.       Так, заглянув в Оперу с Ла Сорелли, которой необходимо было забрать забытые перчатки, Филипп столкнулся с Раулем в фойе, пока ждал её.       — Так и думал, что встречу тебя здесь. Нашёл свою юную примадонну? — не без иронии в голосе проговорил он.       Рауль взметнул на него хмурый взгляд и насупился, но ничего не ответил.       — Ты здесь целый день торчишь, не так ли? Может, пора бы уже успокоиться? Она могла уехать куда угодно.       — Но Кристин живёт здесь! — запальчиво возразил Рауль.       — И откуда же тебе это известно?       — От балерин, — смущённо признался юноша и надулся пуще прежнего.       — А балерины, конечно, всегда являются источником только самой надёжной и правдивой информации, — Филипп усмехнулся. — И совсем никогда не покрывают себе подобных.       — Что ты говоришь такое! — вскипел Рауль. — Кристин не такая!       — А по мне, как раз такая. Я ещё ни разу не встречал добропорядочных или даже умных девушек среди хористок и танцовщиц кордебалета. Таких и среди примадонн мало — умных так точно: один из прекрасных примеров только что ускакал к себе в гримёрную. А уж хористка, дорвавшаяся до звания примадонны, должна совсем лишиться всякого здравого смысла от столь неожиданной славы. А пустоголовую девицу, которая свою голову к тому же потеряла, можно соблазнить на что угодно…       — Я не собираюсь слушать это, — процедил виконт, стараясь быть не слишком дерзким со старшим братом. — Ты ведь пришёл сюда с Бернадетт по своим делам, ну а я — по своим. Так что позволь мне самому, в одиночестве, с ними разбираться…       — Ах, Рауль, вы же знаете, как я не люблю, когда меня называют по имени! — прозвенела Ла Сорелли, что спускалась в фойе, зажав в руках пару бархатных перчаток, веер и флакон духов. Неизвестно, услышала ли она речь Филиппа или нет, но даже если и услышала, то в любом случае решила воздержаться от комментария.       — Вижу, вы нашли даже больше, чем ожидали, — сказал граф, одарив её улыбкой, которая всегда очаровывала женщин.       — Да, совсем забыла про веер и парфюм, который вы мне подарили! — Ла Сорелли подошла к ним и кивнула изящной головкой Раулю. — Виконт де Шаньи, неожиданно видеть вас здесь в такое время.       — О, моя милая Сорелли, он здесь находится вот уже целую неделю и даже не думает уходить.       — Как! — женщина подняла густые тёмные брови и вперила в него проницательный взгляд зелёных глаз. — Неужели вы кем-то очарованы? Но ведь в Опере сейчас совсем не осталось девушек…       — О чём говорю и я, — кивнул Филипп. — Наш Рауль гоняется за девушкой, которая давно уже отбыла из Оперы и теперь наверняка празднует свой триумф где-нибудь в чьей-нибудь гостиной. Но мой дорогой брат не желает мне верить, когда я говорю, что певица, в один вечер приобретшая столько поклонников, просто не может находиться на одном месте.       — Вы про Кристин Даэ, не правда ли? — догадалась Бернадетт. — Она была великолепна, только никто никогда не слышал от неё ничего подобного тому, что было на концерте. Она никогда так не пела раньше. Конечно, ей здесь делать нечего. Ей нужно продолжать выступать и давать повод для обсуждения своего таланта как можно чаще! А для этого нужно посещать богатые дома, вечера. Конечно, она очень занята!       — Примерно об этом же я сказал и Раулю, — усмехнувшись, ответил Филипп. — Но мой братец бывает таким упрямым во всём, что касается его увлечений и желаний. Если уж он чего-то хочет, то непременно это получит. А если не получит, так будет требовать до тех пор, пока не добьётся своего.       Всё это время Рауль стоял и молчал, закипая, как раскалённый чугунный чайник, и краснел, уязвлённый столь нечутким отношением к его сердечным мукам. Впрочем, куда уж Филиппу понять, что он чувствует! Рауль ведь, в отличие от брата, не слывёт любителем развлечений и ловеласом.       — Это прекрасная черта характера для мужчины, — сказала Сорелли, желая предупредить размолвку между братьями. — Думаю, вы заработали её во флоте! Мужчина должен уметь добиваться поставленных целей, будь то карьера или женщина. Что же в этом плохого?       — В этом, моя милая, нет ничего плохого, — с мягкой улыбкой проговорил Филипп. — Однако если эта напористость сочетается с юношеской горячностью и романтичностью — проблем не миновать! К тому же, из-за его упрямства, Рауль может не поехать с нами в Довиль!       — Ах, нет! — воскликнула Сорелли, по многозначительному взгляду Филиппа сразу поняв, что Рауля необходимо уговорить. — Вы не можете не поехать! Это же Довиль, морской курорт, а вы так любите всё морское! Неужели вы променяете отдых там на девушку, которая, возможно, и сама уже где-то далеко? Нет, это совершенно невообразимо!       — Мадемуазель Сорелли, можете быть уверены, за несколько лет обучения и пребывания во флоте, я был бы только рад отдохнуть от всего морского… — с учтивой улыбкой начал Рауль.       — Ни в жизни не поверю! Это с вашей-то страстью к водным просторам! К тому же, море и солнце залечат любые душевные раны, а так будет легче потом разбираться в своих чувствах к вашей мадемуазель. Нет, вы не имеете права мне отказывать, и точка!       Рауль вздохнул. Ему, как любому джентльмену, оставалось только сдаться под напором прелестной женщины. Филипп, довольный донельзя, повёл свою приму под руку к выходу. Рауль последовал за ними, однако в какой-то момент обернулся и увидел, как из-за колонны под лестницей выглядывает Мэг Жири. Когда их взгляды встретились, она коротко хихикнула и исчезла. Рауль было хотел броситься за ней — ему показалось, что она может что-то знать — однако Филипп тотчас перехватил его запястье и вывел на улицу.       Сидя в карете и хмуро глядя в окно, Рауль проклинал балерину. Это ведь именно Мэг Жири сказала ему, что Кристин не выходит дальше пределов Оперы! И теперь, солгав, она смеет над ним потешаться. Он ведь целую неделю бродил по Опере, искал, выставлял себя полным идиотом — и всё из-за неё. Определённо, когда он вернётся, он не только отыщет наконец Кристин, но и отчитает наглую танцовщицу. Подлая девчонка должна знать, что виконт де Шаньи не позволит себя дурить!