Сиэтл

Ну вот, родная, мы разводимся. Наверное, твоя мама будет рада. Теперь ты сможешь бросишь наш уже полуютный дом в Сиэтле, оставив за спиной мои душевные нарывы, ничтожные попытки уцелеть и нежно-цепкий хруст озябшей связи. Ты сможешь бросить зайчиков, скользящих по обоям нашей кухни, когда за окнами совсем тепло, широкий подоконник, открывающий прекрасный вид, полузабытый кальвадос у бара, но знаю, что не сможешь бросить дым. Тогда хотя бы не ментоловые, ладно? Я понимаю, мой напор невыносим. Мне стыдно, горько и погано. Мы пролетели на ебейших скоростях мимо всей сотни шансов, что неизменно с гравировкой «компромисс». Мы вспоминали даже Вагнера, игравшего на нашей свадьбе, рассматривали фото с тех времен. Я целовала твои руки, костяшки таяли от влаги со вкусом поглощающей любви. Сейчас ты молча оголяешь палец, звон и столешница как «реквием», конечно, «по мечте», цепляет мой уставший разум. Свербящее желание схватиться за твой плащ растет неумолимо, испепеляя легкие к чертям. Я задыхаюсь. Ты ищешь чемодан и избегаешь моих взглядов. Находишь и надеешься шагнуть к двери. Я прорываюсь сквозь завалы страшных мыслей, сокращаю жалкие 5 метров между нами и обнимаю тебя со спины. Вдыхаю тот самый ментол, от которого хочется сыпаться на пол ромашкой под едко-тревожное «любит-не любит», и что-то еще, почти что чужое в своей недоступности. — Пожалуйста, Соня… — я знаю, как глупо все это звучит. Но мир абсолютно пустой без твоего смеха над моими шутками, без нашего босого вальса на кухне и дурацких ТВ-шоу в обнимку. Господи, я так хочу сказать это вслух, но кажется, будто моя сокровенная правда — излишняя соль, определенно способная тебя тронуть, но мне не нужна жалость. И что же тогда мне нужно? Твое идеальное тело, что тает под напором моих поцелуев? Твои милые веснушки и чертова радикальность? А может нерастраченная нежность и страстная любовь к американо по утрам? Жвачки со вкладышами, как в детстве, пустая крыша высотки, невыносимый магнетизм, что все это время держал нас на плаву? Вдыхаю запах твоего парфюма, который почему-то отдает мне мандарином, хотя его в составе нет, и не было вообще-то никогда. Ты закрываешь глаза в буйной горечи, намеренно прячешь меж ребер осадок от выжженных болью пустот и запрещаешь хитрой сладости мешаться с кровью. Но патока достигает души, и я родная до звона сердечных цепей, это так, ты же знаешь. Поворачиваешься ко мне, кончики твоих холодных пальцев скользят с моих скул на линию челюсти. Твои губы уже на моих, и это просто идеально. Кремовый плащ падает на пол. Я чуть подталкиваю тебя в сторону комода и усаживаю на светлую деревянную поверхность. Поцелуи глубже, откровеннее, не жестче, но настойчивее. Спускаюсь к твоей шее. «Давай сегодня без отметин?» — флэшбеками всплывает в голове. Твои первые офисные коридоры, тот строгий стиль, что жутко возбуждал, и моя страсть к тому, чтобы кричать всему Сиэтлу: «Сосите, блин, она моя!». Не без отметин, Соня. Тогда — конечно, только не сейчас. Пока ты запускаешь свои пальцы в мои волосы, жизнь все еще напоминает киноленту с хэппи-эндом. Дрожишь, когда я провожу ладонью по бедру и слабо стонешь прямо в мои губы. Горишь, ведь между нами кипяток. А завтра ты опять шагнешь за двери, и будет абсолютно пофиг на проебанный рейс, ведь перелетов наберется сотня, а вот любимый человек… Молюсь, чтоб все пути вели в Сиэтл. Я изнываю без ментола и твоих касаний.