Silentium!

      Она была как статуя.       Каждая черта ее лица такой правильной, а фигура настолько изящной, что казалось, будто она вчера спустилась с небес, чтобы теплотой своих глаз опалить сердце Летова.       Произносить ее имя — шептать молитву, любоваться ей — все равно, что смотреть на икону. Пока они сидели вдвоём за столиком какой-то забегаловки, Егор все восхищался ее необычайной эрудированностью и умом. Она была близко, но так недосягаема, спокойна, мудра. Была солнцем и идолом. И Летов хотел обладать ею, подчинить ее свободную мысль и направлять ее.       Она дала ему такую возможность.       Никогда ещё Егор не ощущал настолько сильного влечения к женщине. Страсть наконец-то созрела в нем. В ту ночь он был одет лишь в ее бледное крепкое молодое тело. Она была так нежна, так таинственна в темноте.       «Не уходи, — тихо шептали ее губы в перерывах от поцелуев, — не уходи, останемся вместе».       На следующее утро в номере отеля Летов проснулся один, и лёгкое дыхание молодой полузнакомой женщины покинуло его вместе с необъяснимым, волшебным чувством. Летов поспешно собирал вещи. Он в первый раз, совершенно трезвый, просыпается непонятно где. Егор встал и выпил воды.       В голове все быстро и обыкновенно прояснилось, как будто Летов выпил не воду, а зелье честности с самим собой. Отсутствие каких-либо вещей Музы в номере явственно показывало, что весь прошедший день и ночь были лишь мимолетным увлечением. При том, даже не Егора, а именно этой женщины. Он был для неё только приятным дополнением к хую, а также Егором Летовым — личностью известной и в интеллигентных кругах.       Неприятное ощущение того, что его поимели, бичом лупило несчастную душу Егора. Но тут объявился и совсем нежданный гость — страх.       Почему-то Летову стало невыносимо страшно от мысли о том, что об этом может узнать Нюра. Это растопчет не только всю ее любовь, все чувства, но и унизит Егора еще больше. И так странно, хотя, Летов догадывался, что обыкновенно. Но разве может произойти обыкновенное с ним?       Егор быстро оделся и в непонятном исступлении стал метаться по номеру. Ситуация казалась неразрешимой. Как оправдываться? Что следует сказать, сделать? Почему на уроках ОБЖ учат действиям во время торнадо, а не этому? Если честно, Летов сейчас бы предпочёл умереть, чем объясняться с Нюрой.       Видеть в ее глазах боль и после этого потерять ее — хуже любой катастрофы.       Но тут же взбунтовалось и свободолюбие — главный враг любой привязанности. Почему его вообще должна мучить совесть, кто это придумал? Он увлекся, и ладно: любой человек свободен в своих ошибках.       И опять очередное но: приятно было бы ему на месте Нюры узнать об этой истории, да еще в ключе «я знаю, что поступил плохо и глупо, но эта моя интимная жизнь и тебя она не касается»?       Нет. Но она обязана…       Не обязана. Она не Христос, чтобы прощать.       И теперь задача выстроилась в своей полной и чудовищной картине. Нужно было не попасться, не почувствовать себя говном, не возненавидеть и не обидеть Нюру. Мимолетная мысль чуть осветила мрак этой дилеммы. Можно перечеркнуть все эти «не» простым «не говорить».       Всегда ли «не говорить» равнозначно «молчать»? Летов боялся молчания. Когда хочется сказать, а невидимые руки стискивают глотку и повторяют: «Молчи, скрывайся и таи». Когда в воздухе царит непонимание и молчание, молчание непонимания и непонимание молчания. Он вырос в семье, в коммунистическом строю, но на деле выходит — в молчании, которое он однажды нарушил. Если сейчас он не скажет, чтобы не обидеть, значит ли это добровольное падение к тому, что ему пытались вдолбить с детства?       Егор не знал. В этом незнании он сел в автобус, прижался лбом к стеклу и с тоской наблюдал за меняющимся видом окон. А когда он открыл входную дверь, он, не обращая внимания, переступил через любимых радостно прибежавших котов и

рассказал всё.

      Глядя прямо в наливающиеся слезами глаза Нюры.       Он не хотел делать ей больно, но был безумно счастлив тому,

что он говорит.

      Ему было совестно, но дышалось свободнее

от гирь на голосовом аппарате.

      И проснувшись следующим утром один, Егор знал, что придется зализывать душевные раны. Но зато произошло обновление, которое не даст остановиться его музыке.

      не разбив яйца, не сделаешь омлета