Просто попробовать

Свободная минутка у Ванды появлялась не так уж и часто. Сначала работа — разгружать бочки, возиться с ними в подвале, помогать отцу в главном зале. Потом Силко — сходи с ним туда, вернись сюда, послушай одну историю, потом другую, наиграйся, да так, чтобы он потом сразу же заснул. А дальше домой. И всё с самого начала. Рутина. Но сегодня у отца ночная смена. А Силко уже сжался калачиком под одеялом в уголочке, в обнимку со своим мышонком. Что же, самое время. Самое время для маленьких шалостей и совсем капельки развлечений. Шаг, ещё шаг, быстро-быстро, руки в карманах старой курточки — надо поскорее добраться домой, чтобы хозяйка потом отчиталась отцу, что она пришла вовремя. По пути встретить своих, убедиться в том, что встреча не срывается, свернуть круто за угол и наконец-то очутиться в многоквартирном доме. Поздороваться с хозяйкой, зайти в комнату и запереться — всё как положено, никто ничего не заподозрит. Так бы она просто сразу полезла в окно — подумаешь, второй этаж, она в Пилтовере и не с таких высот сигала. Но Ванда почему-то останавливается, задерживается. Она распахивает дверцу шкафа с прикреплённым к ней запачканным зеркалом, стягивает заплатанную куртяшку, затем и майку, которая повидала все самые грязные и противные поверхности в баре. Нет, у неё есть наряд получше — отцовская кожанка поверх чистой футболки. Кожанка чуток большая, но ничего, она девчонка крепкая, быть может, отца перегонит и тогда обновка будет как влитая. Бездна, она же из Пилтовера, роскошь, которую нигде не найдёшь, за которую побьют даже в Мезонине. Самое то, ей нужны приключения. Выебоны перед пацанами. Понты. Она задерживается у шкафа дольше обычного. Она зачем-то поправляет волосы, зачем-то приближает лицо к зеркалу, зачем-то убеждается в том, что выглядит уж точно не хуже обычного. Лезет в тумбочку, достаёт свою гордость — дешёвую подводку с игривым названием «заунский уголёк», размазывает её по векам так, что любая пилтошка бы от такого вида в обморок упала. Потом вспоминает, чего ей не хватало — хлопает дверцей, рывком подбегает к тумбочке, нацепляет отцовские часы — вот теперь точно всё в порядке. Теперь она выглядит богато. Круто. Сног-сши-ба-тель-но. В надежде, что она вернётся чуть раньше утра, Ванда бросает свою просьбу Деве Ветра, и открывает окно. А дальше всё как по маслу — без пугливого Силко дело идёт быстрее — зацепиться за железные прутья, шмыгнуть на балкон к соседям и всё — ноги уже на земле и несут её куда-то вперёд. Куда-то к старой станции, где к такому позднему часу собирается толпа подозрительных типов. Ну ничего, она сама не неженка — попробуй подойди, словить по морде как дважды два — четыре. Она сидит на шатающейся лавке, трясёт ногой от нетерпения, сплёвывает на камень, нервничает. Хотя… зачем нервничать-то? Всё нормально будет. Она же в батиной кожанке. Она — королева этого чертового мира. Подъёмник шатается, и, протяжно скрипя, двигается вниз. Ванда жмётся к рабочим, к торговцам и работницам Театра. Они все стремятся на Нижние Линии, но ей туда не надо. Она останавливается где-то между, быстро спрыгивая на немноголюдную улочку и переходя почти что на бег. Вокруг мелькают десятки вывесок, полупустые витрины. Вон там какой-то дурак оставил велосипед (упрут ведь!), вон тут какие-то озабоченные сосутся уже который час напролёт (наверное час, Ванде почему-то хотелось представлять это именно так), вон здесь кто-то явно перебрал с алкоголем и жмётся к фонарному столбу. Но самое важное дальше — прямо, прямо, ещё прямо, затем рядом с какой-то грудой металла, именуемой памятником индустриализации, направо, ещё прямо, налево и… — Ванда, чтоб тебе пусто было, ты чё так долго? — Кормак, не еби мозг, — Ванда расплывается в улыбке, увидев знакомую веснушчатую рожу. — И, кстати, здравствуй. Кормак качает головой. Он стоит на небольшом порожке, за которым находится самый узкий в мире домик — почти что коридор от дверцы до дверцы, с парой комнат, незаметно переходящих друг в друга. Зато не квартира. Зато соседи не так сильно мешают. Внутри душно, совсем не как на прохладной и сырой улице. Пахнет цветами, горьким цитрусом и ещё какой-то дрянью, с каждым новым вдохом Ванды оседающей на глотке. — Наши тут? — Тед ещё не пришёл, а так все. Да чё ты так смотришь на меня? Сегодня никакой палёнки. — Пиздишь. Кормак закатывает глаза — ну конечно, один раз просчитался и всё — теперь репутацию не восстановишь. Подумаешь, просто дешёвое вино, перекупленное у нижних. Это не колёса с примесями — все живы остались. Но с Вандой лучше не шутить. Она пусть и младше, но бьёт не хило. Хренов переросток. — Под стать цацкам твоим. Пялится на её часы. На отцовские часы, точнее. — Слушай, — щурится, что-то надумал, зараза, — а ты не думала попробовать «рывок кобры»? Пусть даже не надеется — Ванда не станет отдавать часы за какую-то дурь. Она пришла сюда напиться, а не нюхать неизвестный порошок, от которого потом желудок вывернет на отцовские ботинки. А потому она без приглашения проходит вперёд, через колечки привешенных к дверной арке шторок, и направляется в такую известную комнату — неон парочки химламп, проигрыватель с непристойной музыкой, низкие диванчики, обставленные вокруг столика, на котором уже валяются карты и фишки, отделённые друг от друга бутылками не какой-то дешёвки, нет, всё как Кормак и обещал — один лишь только Ишталь и Иония. Это какие бабки ему отвалили за траву, что он столько дорогого алкоголя для них набрал? — Хей, Ви, где бродишь, а? — Вечер. Ванда подмигивает, здоровается с парнями из своего окружения — действительно, тут все, кроме Теда. Ничего, он любит опаздывать. Тед ей до лампочки — трёхметровая язва, правильно Силко выражался. Ведь здесь есть кто-то поважнее. Здесь кто-то, ради кого было всё — и эти часы, и батина кожанка, и ночь, проведённая за бухлом, а не в кровати дома. — Двигай давай. Она бесцеремонно отпихивает одного из своих, усаживается поудобнее и протягивает руку соседу слева. А тот пожимает её. Почти так же крепко, как и она. — Я уж думал, что ты сольёшься в последнюю минуту. — Я? Сольюсь? Бензо, ты меня за кого принимаешь? — За тебя и принимаю. Ванда смеётся — слишком громко, хотя это была даже и не шутка. Бензо одет излишне легко для ночной сырости — одна лишь майка, штаны в дырах да натянутые на шею побрякушки из магазина матери. У него шрам на левом плече и родимое пятно чуть выше. Бензо — просто нечто. У Бензо тёмные брови, у Бензо густые ресницы, у Бензо волосы идеальной длины — батя такие не даёт носить. Они чуть кучерявятся, они… — Ну наконец-то ты раньше меня припёрлась. Чё, не так долго нянькалась с крысенышем своим? Тед. Конечно, как всегда невовремя. — Ещё раз что про Силко скажешь, отхватишь ведь. У меня терпение не резиновое. Тед разводит руками — Ванда знает, что он просто шутит. Как всегда — острый на язык, заговорит любого, унизит по самое не хочу, а потом загладит вину в два предложения. Такому бы в мутных конторах внизу подрабатывать, а не с ними в карты играть. По центру стола падает номер девятнадцать. Бензо лыбится, сгребая фишки себе и заходясь своим раскатистым смехом. Конечно, он умел мухлевать, и делал это с профессионализмом настоящего шулера. — Ну что, отыгрываться будете? — Да запросто. Ванда сдаётся, а Тед, зараза, напористый. Ничего, второй ведь раз продует — ворованными деньгами долг не покроешь. И Ванда уже предвкушает его проигрыш. С искренним наслаждением поглядывает на пёстрые картонки в руках главного картёжника их команды. И как бы невзначай двигается чуть ближе. Совсем немного — никто не заметит. — А что мы сухо-то играем? Кормак зря старался? Йошики явно не терпится попробовать заморское пойло — конечно, ради такого можно сбежать ночью, заплатив сестре за молчание. Вылетает пробка, бордовая жидкость быстро заполняет бокалы и так же быстро из них исчезает. А дальше лишь только веселее — Бензо обыгрывает Теда раз за разом, пока тот не начинает беситься, не бросает карты на стол, и не бьёт по нему кулаком. — Ничего, отдашь. Или у Итана в «Капле» отработаешь. Не твой день. Вот это Бензо правильно подметил (да и отцу бы пара лишних рук не помешала). Окончательно добил Теда, от досады осушившего бутылку прямо из горла. — А вы знали… Ванда собирает цветастые бумажки со стола и начинает мешать колоду. Пальцы перебирают карты с неровными краями, а взгляд направлен чуть вбок. Бензо разжигает сигару — тоже Кормак раздобыл — выпускает дым в потолок, обнажая шею. И вот как на такое не смотреть? Не заглядываться? Карты перелетают из ладони в ладонь, малые Арканы вступают в танец со старшими, редко между ними мелькают и представители Двора. — … что на них гадать можно? — Сопливый твой научил? Пилтошкинской хуйнёй по вечерам страдаешь? В бокалы плеснули что-то покрепче, в них расходится янтарное море, и комнату заполняет смех. Бездна. Зачем она это сказала? — А вы зря шутите, — вмешивается Йошики, подбирая фишку и начиная вертеть её в руках. — Это тема на самом деле. У меня сестра девок из верхнего за бабло учит гадать, нормально так получает. Лицо Теда тут же меняется — конечно, он же обожает поддакивать да выслуживаться, ему всегда хочется быть лучшим в группе. И раз Йошики сказал, что гадать не позорно, значит так оно и есть. — Лаааадно, — протягивает он, закуривая, как и Бензо, — погадай мне тогда, переросток. Вот это уже дело. Вот это лучше, чем ехидные взгляды в её сторону. Большой палец пускает колоду веером и собирает её обратно. Нашаривает между картами и достаёт три. — Перевернутая Колесница, Отшельник, Двойка Кубков. Все смотрят с каким-то неподдельным интересом, даже Кормак на секунду прекращает искать новую пластинку для проигрывателя. Йошики гогочет на всю комнату, пока Ванда пытается вспомнить смысл, заключённый в комбинации того, что она только что вытащила. — И чё это значит? — Это значит, что ты идёшь нахуй в этот вечер, Тедди. Бензо на её стороне, и это чудесно. Это лучше, чем нежный женский голосочек из проигрывателя, шепчущий что-то пошлое под ударные, это лучше, чем скатанная самокрутка или даже сигары, это лучше, чем поставленный на стол «Плач Сирены» — Кормак их балует. Ванда колеблется — она не помнит ничего, хотя Силко ей что-то точно рассказывал. Сознание помутнело от влитого алкоголя, и пинать его сейчас было бессмысленно. — Это, — причмокивает Йошики, — значит, что тебе светят приключения на жопу, в ходе которых ты найдёшь себе бабу, и потом она тебя бросит. Теперь уже смеется Ванда. Но недолго — Тед внезапно решает, что с гаданиями нужно покончить. — Слушай, Бензо, — бурчит он, туша сигарету, — давай-ка ещё партию. Чёт мне вся эта ваша магия удачу шепчет. — Да вообще без проблем, — Бензо выпускает последнее кольцо и выпрямляется. — Ванда, будешь с нами? Она лучше останется внимательным наблюдателем. Чтобы можно было нагло глядеть на разочарование в глазах Теда, чтобы можно было заранее знать, как его надуют, чтобы можно было смотреть на мелькающие картинки, перебираемые короткими пальцами. Кормак опять навязывает свой «рывок кобры», и пара идиотов соглашается. Уходят в соседнюю комнату, чтобы через пару минут поднять шум и хохот без повода. Йошики решает полакать «Плач Сирены» с самого дна стакана и засыпает беспробудным сном. В реальность его возвращают близнецы Фернандо и Луис, предлагающие «сбегать до Театра». Кормак получает по пневмопочте какой-то свиток и хватает обмотанный свёрток, обещая «скоро вернуться». Тед, на юности лет зарывшийся в огромный долг перед Бензо, плюётся и утаскивает своего прихвостня Деррела к открывшим третье око наивным дуракам — жечь траву и пускать фруктовый дым. Проигрыватель орёт очередную похабщину — откуда Кормак набрал такую коллекцию? Наверное, вечер подходит к концу. Ванда любит отдыхать, но не настолько — перед отцом стыдно будет, он её не так воспитывал. Трубку курить сам Тоби давал, а всё остальное — не, пошло оно. Да и Бензо не был особым любителем на сушёные грибы из якобы местных пещер — заходит первые минут пять, а дальше блевать в таз полчаса. Поэтому они и сидят вдвоём, молчат уже минут двадцать, слушают, как одна песня сменяется другой. Ванда что-то да смыслит в алкоголе — не зря же в «Капле» помогает. Роется в бутылках, щедро расставленных Кормаком, находит что-то поинтереснее, разливает, высоко поднимая горлышко — должно выглядеть эффектно, но почему-то не очень получается. Звон стекла, какой-то совершенно глупый тост — что-то там про свободу Зауна. Ванда не слушает. Ванде как-то не до этого. Ванду отвлекает нечто другое. Её отвлекает хмельной румянец на щеках, её отвлекают карие глаза с зрачками-вселенными, её отвлекает широкая переносица, её отвлекают блестящие побрякушки на нитках, слишком плотно сидящие на шее. Её отвлекает помятая майка и открытые плечи с россыпью веснушек. Её отвлекает красивый кожаный ремень с золотистой пряжкой, её отвлекает натянутая ткань штанов, протёртых меж полными бёдрами. — Слушай, — Бензо бросает взгляд на колоду, — а ты… — Я не стану против тебя играть, даже не надейся. Конечно, это бы было самоубийством. — А я мухлевать не буду. — Так я всё равно продую через минуту. Бензо поднимает бровь, усмехаясь под нос и слегка покачивает головой в такт песне. Ещё пару минут они сидят в давящем дискомфорте. Никто не хочет продолжать диалог, но расходиться тоже желания нет. Ванда бы прервала сложившуюся неловкость, только она сейчас перебрала с диковинным пойлом, она наговорит глупостей. Она расскажет то, о чём потом будет жалеть. Сильно жалеть. Жалеть, ударяя чугунной перчаткой по стенке заброшки. Но с другой стороны… что молчать-то? Может ну её, эту осточертевшую игру, эти никому не нужные маски и недосказанности? Она же ничего не потеряет. Кроме друга детства, да, это надо бы учесть. — Тогда, может быть, — Бензо вдруг приходит гениальная идея, — может погадаешь? Только не как с Тедом, ок? Ванда напряжённо выдыхает. Она же не помнит значения. Ну ничего, она ведь вырядилась специально для него, она и тут что-нибудь придумает. Сморозит полнейшую дурь, но в грязь лицом не упадёт. Карты почему-то мешать не так легко — одна с обгоревшим углом никак не хочет переворачиваться. Но она старается, она вытворяет какие-то фокусы, за которыми Бензо наблюдает, чуть опустив веки. О Дева! Пока их сверстники наверху спят наивным сном и готовятся сдавать вступительные в Академию, они сидят глубокой ночью в прокуренной комнатёнке с орущей музыкой и слушают нездорово раскатистый смехоплач за стеной. — Знаешь, это первый раз. — У меня тоже. — В смысле, мне первый раз гадают, — Бензо не допивает из бокала, в непонимании закашливаясь. Колода рассыпается прямо на пол. Вот это она дура, конечно. Балда, да, правильно Тоби говорит. Ну вот как? Как можно было подумать что-то ещё? Так бессвязно и глупо вышло, теперь ещё ведь отшучиваться надо… Бензо как-то нервно улыбается, пытаясь сгладить обстановку — ну мало ли, оговорилась. Ванда за это время могла бы что-то придумать, но башка не варит. И Бездна с ней. Она собирает картонки с пола, и вновь начинает их мешать. Наконец-то остановившись, она с особым трепетом, не сразу, выждав совсем незначительную паузу, выкладывает карты. Не на стол, нет. Она разворачивается на диванчике — всё равно просторно, садится боком, как и Бензо, и опускает три карты ему на бедро. Раз уж гореть, то гореть красиво, подрывая сотни тысяч маленьких ракет-вертушек, разлетающихся салютами на Пилтоверском небе. Алкоголь раскрепощает, и Бензо не противится. — Ну и чего ты ждёшь? — пауза. И следующее за ней разочарование. — Переворачивай. А может не такое уж и разочарование — ладонь зависает над полупротёртой тканью, опускается вниз, разворачивает лицевой стороной сначала одну картонку, затем и другие две. Приятное тепло. — Рыцарь мечей, Император и… Перевернутая шестерка. Наверное… не стоит её называть. Бензо либо дурачок и не будет всматриваться, либо не дурачок и промолчит. И Бензо молчит. Но молчит с каким-то нахальным прищуром, с улыбкой в уголках губ — ну да, не надо быть умником, чтобы по картинке всё понять. А дальше следует логичный вопрос — что всё это значит. Приехали. — Так… я щас вспомню. Ванда хмурится, так и не сводя взгляд с шестёрки. Но нельзя же с неё начинать. А потому она уверенно городит полнейшую чушь про Императора, рассказывает что-то о силе и власти, приплетает сюда же и рыцаря. Тут вдруг писклявый голосочек Силко проскальзывает в голове, словно сквозь туман, и Ванда подцепляет из памяти хоть какие-то внятные слова. — Рыцарь мечей вроде как смелость обозначает. И… «Ссору». Нельзя это говорить, нельзя. — Дааа? — потягивает Бензо, смахивая Императора на пол. — А что по третьей? Что ты в неё так вцепилась-то? Боишься? Хоть бы взгляд поднял, зараза, что он делает-то? Опять надо что-то говорить, а говорить-то нечего. Всё уже сказано, осталось только озвучить по-человечески. Детские секретики, прямо как у Силко, только серьезнее. Момент подходящий ведь — они далеко зашли. Друг бы просто остановился, друг бы однозначно остановился, друг бы давно остановился. — А бояться не надо. Они чуть ближе, чем следует. Слишком близко. Полненькие пальцы юного картёжника перехватывают шестёрку из её рук. Бензо подносит карту к своей щеке, разворачивает лицевой стороной к Ванде. Мол, смотри и сравнивай. Реальность с рисунками в тетрадке по алхимии. С кривой черкотней, которая занимала часы, которая потом сминалась и сжигалась. Это не взрослые мужчины на обложках, это не лица прогресса в Пилтовере. Это… это лучшее чувство на свете, это вкуснее фруктового аромата в воздухе, это по башке даёт сильнее, чем дурь, которую выкурили ребята за стеной. — Похожи? Бензо смотрит вбок, на краешек карты, буквально на секунду, переводя пьяный взгляд обратно на Ванду. Ха, какой ещё ответ он ожидает? Ванда кивает, ей больше нечего скрывать. — Только лучше. — Что? — Ты. Какая-то неразбериха, как-то очень нескладно. Но им достаточно. Бензо прекращает прижимать картонку к своему лицу, наклоняясь чуть вперёд — вот теперь точно слишком близко, да поможет ей Дева Ветра. Карта между указательным и средним пальцем приближается к щеке Ванды, заходит чуть вперёд, к неровно подбритым вискам, ложится за ухо, рядом с каштановой прядкой, и остаётся там. А пальцы движутся чуть дальше, к затылку, впиваются в волосы мёртвой хваткой, так, что приходится невольно поднять голову. — Бля, Бензо, ты… ты что не шутишь что ли… А он, кажется, не шутит. По крайней мере, договорить Ванда уже не может, а это показатель. Слишком хороший. Как и Бензо. Что дальше делать? Дальше же что-то ведь делать надо? Наверное… а хотя что за глупости, определённо надо, она как бы знала всё отлично. Вроде бы разрисовывала этот день в своей голове. Бы. Да, ключевое здесь — то самое «бы». Сейчас-то она не глянец листает, не держит перед глазами фотокарточку. Сейчас перед ней Бензо. Вполне себе реальный. Даже чересчур, Бездна его побери. Она целовалась только с поэтиками из Променада. И это было не то — пресно и совершенно противно. Грубо и жёстко, ради каких-то фантазий, вдаривших в голову так внезапно и ярко. Им, не ей. Ей-то было всё равно, никакого влечения к извращённым душонкам, захотевшим «заунской экзотики». А вот сейчас всё по-другому. Сейчас горячо, сейчас сознание окутала пелена погуще блестящего искорками волшебного дыма над их головой, сейчас на шее остаются следы, сейчас оттягивается цепочка с блестящими побрякушками. Карта выпадает на пол — не до неё. У Кормака нет такой травы, которая бы доставила такие же ощущения, от которой мгновенно уносит куда-то, в совершенно иной мир, в котором она может забыть обо всём. О нравоучениях отца, о нытье Силко, об укорах Тоби, о болтовне грузчиков. Сейчас они вдвоём. Они. Вдвоём. С кучей людей за стеной без двери. А если их заметят? А если их заметят… — Будет охуенно. Она не произносит этих слов запыхавшимся полушёпотом, она занята другим. Но почему-то ей хочется, чтобы кто-то зашёл. Чтобы кто-то ещё их увидел, чтобы кто-то знал. Чтобы все знали. Что Ванда выбила удачную комбинацию. Что она с первого раза уломала, мать его, Бензо. Что она успешнее Теда, который всю жизнь проведёт в одиночестве. Что она… Руки тянутся совершенно не туда, куда следует — ну пристроить же их надо. Пальцы вроде как начинают возится с ремнём, но что-то не так. Напряжение. Какое-то внезапно разрезавшее своей прохладой раскалённый воздух напряжение. — Нет. — Чего? — Нет. Два раза не стоило повторять, но она сама попросила. Зачем-то попросила. Бензо отстраняется, поправляя растрёпанные волосы. Хмурится, не смотрит ей в глаза — потупил взгляд и пялится сквозь болотное стекло пустой бутылки на столе, будто там есть что разглядывать. — Чё случилось-то? Вот что Ванда очень хорошо умеет делать — так это задавать неуместные вопросы, на которые она уже знает ответ. Полоснуть острым лезвием, а затем высыпать полмешка соли. Словно специально, чтобы себе хуже было. Чтобы услышать, что это они всего лишь «перепили», что это просто так, «эксперимент», «попробовать». — Знаешь, что-то типа любопытства. Каково это. Ну… как бы… все же хотя бы раз представляли себя и подругу свою… ну, типа, фантазии там… — Да-да, не продолжай, я знаю. Ложь. Она врёт, так смешно врёт — на лице всё написано. Да и не только на лице. Как противно. Внезапно стало так неприятно, так жутко, так досадно и гадко на душе, будто бы об неё вытерли грязь, которую притащили на сапогах от слива нечистот в Сточных Ямах. — И каково это? С обидой вопрос, с язвенной горечью. Сквозь зубы, почти что агрессивно. — Ну… — теряется, конечно, не ожидал, что разговор продолжится. — Как-то… — Не то? — Да... ты мне больше как сестра. Не могу же я переспать с сестрой. Ванда разворачивается лицом к столику, упирается локтями в бёдра, выдыхает, раздувая щёки. Конечно, на что она ещё надеялась? Что вся жизнь будет соответствовать её маленькой сказке в пустой голове? Вырезкам из журнала? Размечталась. — Мне завтра… мне матери завтра надо будет помочь с товаром. Проспаться надо. Ванда кивает — отговорки можно бы и не придумывать. Сейчас-то ей без разницы. Хоть матери с товаром помогать, хоть верхом на коне срывать заседание Совета у пилтошек — всё одна сумбурная бессмыслица, которую разум не воспринимает. Глаз дёргается, а верхняя губа чуть поднимается в отвращении. Нехорошо. Дурно. — Но мы друзья ведь, да? Ванда кивает ещё раз — а что она может сказать? Что никакие они не друзья, причём давно уже, а сейчас уж и подавно? Что ей понравилось? Что ей чертовски понравилось, и хотелось больше, хотелось дальше, хотелось сильнее всего на свете? Что первый раз у неё нет желания сбегать? Наверное, это ей кара за то, как она обращалась с верхними мальчишками — им ведь также неприятно было. Они же хотели там какое-то счастливо и вроде как долго, если не навсегда. Серенады ей писали. А она их лишала всего, так быстро, так бездушно. Как её сейчас. Но она же не поэтик с верхнего уровня. Так ведь? Да? — И вот ещё, — Бензо поправляет цепочку, стоит уже почти у самого выхода. — Об этом никто не узнает, лады? — Л-лады. Взгляд не хочется поднимать — а зачем? Она не размазня, она не Силко, она «ебать какая сильная», как утверждал Кормак. А потому она просто будет пялиться в пол, на Рыцаря Мечей — мускулистого ноксианца, предсказавшего исход этого вечера. Хотя… они же не поссорились. Пока не поссорились, потому что Ванда пьяна и выбита из себя, у неё нет сил махать сейчас руками. Да и опасно это — сломанный нос срастётся, а вот разбить какую-нибудь установку Кормаку означало подписать себе смертный приговор. Ничего, вот она придёт домой, войдёт через парадный вход и будет молча слушать, как на неё отец орёт за то, что она всю ночь где-то шаталась — будет ей вымещение эмоций, как она и хотела. — Кожанка у тебя — огонь просто. Низкое издевательство. Нож в спину. Пластинка играет что-то тяжёлое. От фруктовой горечи уже сводит зубы, а глаза вот-вот закроются от усталости. Поэтому Ванда молчит. Она молчит, оставшись наедине с мешающимися в голове мыслями, которые внезапно обрываются, оставляя её в полнейшем одиночестве. Пустота вокруг. Такая давящая. От неё не убежишь, а так хочется. Но куда? В соседнюю комнату, где стало подозрительно тихо? Или за Бензо, который завтра забудет обо всём, а потом найдёт себе кого-нибудь, с кем уже не захочется просто «экспериментировать»? Псевдодворянку из Променада. Нет. Наверное, надо пойти в «Последнюю Каплю», пока смена ещё не закончилась — по любому ведь влетит, она так быстро не протрезвеет. И рассказать всё. Как Силко ей про свои беды вещает с утра до ночи. Итан ведь вообще человек умный — найдёт же что сказать. Это ведь отец. Папа. Любящий и понимающий. Он один с Силко справляется, а тут вроде бы ни криков, ни детских истерик. Так, просто, противно на сердце. Будто бы её предали, хотя и предавать-то вроде не за что. — Спасибо. Я специально у отца стащила. Для тебя. Конечно, сейчас её уже никто не слышит. Бензо давно хлопнул дверью и скрылся где-то за углом. Замедленная реакция, фраза, адресованная в стену. Но это не важно. Важно, что она прозвучала. Важно, что последнее слово осталось за ней. Важно, что Бензо оценил. В конце концов, она же за этим сюда и пришла? ⠀ ⠀ ⠀