Грешный ад

Июнь, 26. Вторник. Утром безбожно тянет низ живота. Так, что фиолет под глазами становится ярче. Утром её волосы уложены в аккуратную причёску. Стянуты в тугую причёску. Мама запахивает велюровый халат, скрывая обнажённую грудь, выходя из спальни, плотно закрывая за собой дверь. Словно Наташа отца в трусах никогда не видела. У мамы свежий цвет лица, свежеоттраханный вид. Словно Наташа стонов не слышала. Агилера вчера была громкой, но папа старался лучше. У мамы хорошее сопрано с перспективным диапазоном. У мамы любимый муж. У Наташи хороший отец. Мама следит за Наташей пристально: — Наташа, овсянка. — Наташа, яйцо. — Наташа, с Днём рождения. … И добавь лака, слева торчат петухи. Яйцо достаётся Джеки, которой надоел профессиональный корм для стерилизованных кошек. Наташе надоел профессиональный надзор врача-дефектолога, волею судеб оказавшейся её мамой — родившей её в двадцать шесть от самого красивого мужчины на свете. Наташе достаётся невнятный поцелуй в золочённую «прелестью» макушку. — Удачи, девочка. — И тут же раздражённый окрик под гудение лениво поднимающегося в клетке лифта. — Наташа, сменные туфли! «С днём рождения, Таш. Увидимся на выходных». Наташа читает скупое сообщение съезжая вниз в узкой металлической коробке, не съезжая вниз по стене с объявлениями о сдаче двушки на девятом, травле тараканов и маникюре в соседнем дворе… Она читает ещё раз и будто слышит голос отправителя рядом. Будто вместо понятного до рези шрифта видит неразборчивый почерк. Будто радуется своему дню рождения. Будто ещё живет. Живот всё ещё болит, проверяя на прочность её нервные окончания, скручивая их в узлы каждым новым спазмом. Нурофен из маминой аптечки не берёт. В трясущемся трамвае овсянка напополам с проглоченной зубной пастой просится назад. Наташа выходит на остановку раньше. Наташа дышит. Наташа ждёт выходных. Крупный бублик и миллион невидимок. От натяжения кожа головы ноет. Корка лака печёт на солнце. Халси в наушниках лайвово поёт про его синие таблетки, руки, джинсы. Под любимый Наташей рояль. Иногда ей кажется, что рояль и он, пожалуй, это все, кого она любит не потому, что так надо. А вопреки. По-настоящему. Серый сарафан в клетку, белая блузка с чопорным жабо под. Хлопковое бельё. Нивеевская гигиеничка. Прозрачный лак на обстриженных под корень ногтях. Утром у неё крайний отчётник в консерве, строгий Рахманинов, белёсые пальцы на клавишах, первый ряд чопорных педагогов… и июньский ветер в просторной аудитории, с запахом жжёного асфальта и едких тигровых лилий с клумб внизу. Наташа не любит Рахманинова. И у неё на это свои причины. Мысли убегают куда-то далеко, чересчур расслабленные кисти не успевают, а ступня неожиданно срывается с педали. Невовремя. Неподобающе лучшей инструменталистке курса. Наташа собирается в кучу, восстанавливая дыхание, но продолжает смотреть мимо клавиш, всё больше на блестящую полировку родного рояля, видевшего, кажется, ещё Екатерину. Доигрывает и хочется прижать к сухим губам влажные подушечки, которые жжёт. Сдерживается, вытирая о клетчатый сарафан. Затем слышит жидкие аплодисменты. Потом отпускает привычный поклон. — Залесская, напортачила в прелюдии, конечно, но в целом как всегда…недурно, милочка. Наташа выдыхает с облегчением. «Недурно, милочка» — лучшая похвала Амалии Андреевны, которой она удостаивает лишь избранных. Мама может гордиться, за ужином педантично разрезая печёнку с кровью на поразительно ровные квадратики, будто один чёрт в её желудке это не превратится в кашу. Вид не свернувшейся крови не вызывает аппетит, кажется, даже у гордо удаляющейся с кухни Джеки. «Наташа, это полезно при твоём гемоглобине». Наташу выворачивает в туалете, когда мама пилит ногти под болтовню подружки в айфоне на громкой. — Да, Ритуль, у Наташи хорошие отношения с деканатом… У Наташи плохие отношения с кровью… Пальцы ещё подрагивают от эмоционального Рахманинова и перевратой прелюдии, когда флейтистка Суворова приносит к крыльцу альма-матер обещанный пакет с золотистой эмблемой лав репаблик. — Залесская, ты стринги-то вообще носишь? На слове «стринги» организм отзывается острой вспышкой боли в районе лобка. Словно кишки внутри прокручивают на мясорубке. Наташа сильно закусывает губу, пытаясь заглушить обострившуюся чувствительность много ниже. — А то тут такое платье, знаешь, совсем в обтяг. — Суворова показательно демонстрирует на себе, собирая свою консерваторскую плиссированную юбку по бокам, выделяя красивые бёдра. Мальчишкам, сбившимся в шумную стайку неподалёку, бесспорно нравится, о чём они всячески дают знать диве Суворовой — музыкально присвистывая и выкрикивая из-под дерева пошлые дешёвые комплименты. — Боюсь, те бабулины трусы в ромашку сюда не подойдут… Наташа помнит, как выезд отличников консервы на базу отдыха обернулся для неё несколькими месяцами непрерывных девчачьих насмешек над её нижним бельем, выбранным, безусловно, мамой. «Наташа, цистит заработать хочешь? Вечерами в Завидово холодно. А у тебя короткие сарафаны». — Спасибо, Суворова. Со своими трусами я как-нибудь разберусь. — Наташ, так лето же, какое пособие? — Благодаря отцу они не испытывали проблем с деньгами, но любые суммы мама могла дать Наташе только на учебники. — Важное, мам. Сказали штудировать на каникулах. Мама слабо кивает, убирая кошелёк в сумочку из последней коллекции фурла. Но смотрит на дочь так, будто видит насквозь и вот-вот задаст хорошую трёпку. Всезнающе. И Наташа покорно ждёт участи, мысленно исповедуясь в мамины аквамариновые радужки, чтобы наконец отпустило: этот обман с учебниками — самая невинная её шалость в сравнении с грехами серьёзнее… «Мама, если бы ты хоть чуть-чуть знала….Хоть чуть-чуть». Но мама не знает. Не слышит. Не разбирает. Не читает мысли. Она лишь озадаченно вздыхает, смягчаясь в румяном лице: — Ната, ты слишком бледная. Я запишу тебя на общий на послезавтра, договорились? Беги за своим важным пособием. Аккуратно на светофорах в этих своих наушниках! Похоже, Наташа научилась врать. Но Наташу не отпускает. Все самые важные пособия для любой половозрелой женщины всегда продавались в отделе нижнего белья. Сэкономленные карманные, несъеденные столовские обеды… Наташе хочется думать, что кружевной комплект в цвет платья делает её фигуру хоть чуть-чуть более женственной, хотя бы за счёт гипюровых оборок на чашках и атласному бантику на трусиках. В тёплом свете примерочной Наташе кажется, что её грудь визуально становится больше, а кости на бёдрах отнюдь не как у Суворовой меньше торчат. Кожа не такая бледная, волосы блестят не от лака и прописанного матушкой курса перфектила. Наташа любит обманывать себя больше, чем врача-дефектолога. Наташа слышит утреннего Рахманинова в примерочной прямо поверх Эда Ширана — гибкие размятые суставы противно хрустят. Она переиграет. Обязательно. Когда-нибудь. Улыбчивая консультантша как фея из Диснея — во всём розовом. Дарит Наташе скидку в честь дня рождения и ей не приходится даже доставать паспорт. До-диез минор перекатывается от левого к правому виску в заполненной звонкой пустотой голове, когда у выхода пол торгового центра легко сливается с витриной магазина бижутерии. Рассеянный серо-зелёный взгляд случайно цепляется за небольшую чёрную маску — лаконичный лоскут плотного кружева на глаза — словно природный инклюз в прозрачном янтаре, удорожающим камень — посреди поблёскивающей фантасмагории пластмассы с Алиэкспресса за стеклом — эта вещь выглядит странно. Вычурно. Притягательно. В кричащей обертонами пустоте воцаряется давящая изнутри тишина. Это же День рождения. И только начало недели. И это её оправдательное. На остановке снова пахнет ядовитыми лилиями, заползающими в евстахиеву, когда её 18 трамвай уже виднеется вдалеке. — Суворова, привет ещё раз, если моя мама будет тебе звонить — скажи, что я у тебя… — Что, так понравилось платье? Не шали там сильно, Залесская. … Хотя нет, шали. Давно пора. — Наташа, мы же хотели поужинать все вместе. Я твою любимую печень приготовила. — Мам, у Светы пересдача по ансамблю, ты понимаешь? Я ей помогу. Я приду и поем. Честно. Папу поцелуй за меня. Аквамариновые радужки вглядываются в бледнее обычного лицо настороженно. Недоверчиво. Наташа прячет. Дрожащими руками скидывая в пакет первые попавшиеся на столе методички. Расчёсывая мокрые волосы. Моля беззвучно в зеркало: «Ну. Останови же меня. Запри же меня, чёрт возьми. И корми печенью до летального». Но мама лишь опирается на косяк, складывая руки на груди. Просто складывает руки. Наташа натягивает джинсы, набрасывает толстовку. Беспрепятственно выходит в коридор. Берёт с полки свои учебные чёрные туфли на небольшом каблуке и сумку. — Туфли? Дочь, а как же твои любимые кеды… — Они стали натирать, мам. И даже пушистая Джеки смотрит на Наташу с подозрением. — Побежала, пока. — Осторожнее. Наташа кивает. — Буду. Наташа, конечно, врёт. Одноглазый летний вечер хитро заглядывает в подъездное приоткрытое окно. Наташа глотает свежесть, промакивая лоб найковским рукавом. У мусоропровода ждёт оставленный пакет с платьем и бельём. А пакет с ветхими методичками из библиотеки отправляется прямо в него. Наташа не церемонится, наскоро захлопывая металлическую крышку, сбегая по ступеням, не вызывая лифт. Рабочий день окончен и крупный молл в её районе наводнён людьми. Настолько, что свободной кабинки в туалете приходится некоторое время ждать. Подстелив выпотрошенный пакет под ноги, она будто сдаёт нормативы по скоростному переодеванию, а руки предательски немеют и снова дрожат. И сердце … сердце бьётся так, словно она — загнанный зверёк под его прицелом. Зверёк, который наперекор здравому смыслу бежит не от охотника, а к нему… К другому — гораздо более крупному зверю. Опасному. Сильному. Жестокому. Придуманному природой … Но не для неё. Сердце бьётся, всплывая в гортань. Мешая поступлению воздуха в лёгкие, равно как и сумасшедшее узкое платье Суворовой. Взвинченное стаккато внутри мешает ровно провести помадой по губам, а потом сделать шаг из уборной. Потом показаться уставшему городу. Наташе неловко — все прохожие будто смотрят только на неё — будто осуждающе. Это мания. Это паника. Это вздор. Это — развернуться на 180 и бежать не оглядываясь. Платье непривычно коротко, ноги вызывающе голые, в организме кровотечение с гулкими тянущими болями, которые отошли на второй план за всей суетой, но не исчезли совсем. Но это всего лишь парк по диагонали и ещё полторы улицы. Закат розовым золотом пылал где-то за оседающим горизонтом, газовые сумерки плавно опускались на всё ещё неспокойный город. Ресторан с вензельным «Рахманинов» на массивной вывеске виден сразу после поворота.

***

Ноги не гнутся и слетают ставшие тяжёлыми туфли. Потные ладони тщетно скользят по чёрному атласу в поисках снятия скопившегося в них колкого страха. Высокое крыльцо кажется Голгофой… Виски сдавливает терновый венец. Кажется, кровь капает на светлый мрамор. Наташа надевает маску за один вдох до того, как пальцы обхватывают латунную ручку на стеклянной двери. В предбаннике кордон охраны из внушительных размеров мужчин в безликих чёрных футболках. Удушливый запах кальяна, с непривычки вызывающий тошноту и головокружение. Запах пороха. Металлический привкус на языке. Дым стелется по яркому цветному ковру, будто здесь он каждый день новый. Будто по нему не ходят вовсе. Громкая музыка вырывается толчками сдавленных басов из-за прочной стены, отделяющий основной зал. Несмотря на идеальную чистоту, порядок и богатый интерьер — здесь внутривенно грязно. И внутриклеточно холодно. Это место не из тех, куда может попасть любой желающий. Это место для избранных. Это логово стаи с жёстким фейсконтролем. Словно посмертным, но на входе далеко не архангелы. Понять, что скрывается на самом деле за казалось бы рядовым фасадом рядового, пусть и люксового заведения в центре города — доводилось единицам. И их имена давно во всех списках прижизненных обитателей ада. Пригласительные не нужны. Наташиным губам не помогает помада — синеют моментально и это заметно. Ледяные. Ультракаиновый холод как после заморозки у стоматолога сковывает челюсть щипцами — кажется, до трещин в костях. До нарушения артикуляции. Она с трудом проговаривает по слогам слово, услышав которое охранник подзывает напарника, видимо, до конца не веря своим ушам. Теперь её внимательно слушают сразу двое короткостриженных парней с развитой мускулатурой. Словно близнецы — в жизни бы не отличила. И Наташа повторяет. В этот раз добавляя имя. Одно имя. Которое здесь не нуждается в повторении, как и она — в дополнительных проверках. — Ты прости, цыпа, шеф нас не предупреждал о том, что Дэну сегодня понадобится не одна, а сразу две Вики. Мы тебя и не ждали. — Ведя Наташу по длинному полутёмному коридору, охранник оборачивается и, сально улыбаясь, нагло пялится на её ноги. — Каких Вики? — Переспрашивает Наташа, не понимая о чём идет речь. — Вика. Личная официантка твоего клиента. — Хохотнул парень. — С расширенным кругом обязанностей. А что, ты боишься конкуренции? Не доводилось участвовать раньше в групповухе? На следующем шаге каблук проваливается в ковролин как в вязкую землю после дождя. А крупные капли бьют по темечку. Нога подворачивается. Последний вопрос охранника отдаётся пульсацией в затылке, на миг всё сливается перед глазами. Наташа касается стены, останавливая хоровод. Ей нужно чуть больше воздуха. Чёртово платье. Словно почувствовав, что Наташе хочется срочно избавиться от какого-то предмета одежды, провожатый насмешливо предложил: — Маску снять не хочешь? Или это часть твоей рабочей формы? Музыка становится громче с каждым шагом. Как и Наташино сердце. Её только что приняли за проститутку и не сказать, чтобы это было очень приятно. — А мы что, уже на «ты»? — Неприязненно ведёт Наташа бровью, но из-за маски и скудного освещения этот жест остаётся неоценённым. Остаётся надеяться на говорящую интонацию. Изо всех сил борясь с накатывающим шальным прибоем волнением, и вовсе не из-за развязного персонала, приосанивается, вытягиваясь в струну. Мозг наотрез отказывается соображать — она не смогла бы ответить сколько будет дважды два, не то что как вообще ведут себя девушки по вызову. — А ты дерзкая. — Качок лыбится в прорези маски, а затем ещё раз «облизывает» взглядом Наташины колени. — Вот только худющая. Странный у Дэна вкус — как из Бухенвальда вас набирает. И все как под копирку. До входа в зал, отделённого тяжёлыми портьерами с обеих сторон, оставалось с десяток метров. Когда, приблизившись к цели, охранник любезно отодвинул бархатное полотно, приглашая её войти, Наташа замешкалась, сжимая кулаки, ощущая, как предательски крупицы былой решимости покидают её настолько невовремя, и как под атласом суворовского платья её поясницу только что обдало крутым кипятком. — Ну, чего замерла? Вперёд, работать! Спасибо, что по заднице не хлопнул. И если бы она пришла к кому-нибудь другому — точно не отказал бы себе в удовольствии. Её рефлекторная улыбка в бритый затылок была похожа на спазм лицевых — уродливый оскал, портящий облик. Но не для кого из них это уже не имело никакого значения. Наташа послушно сделала шаг в пугающую неизвестность. Темноокая неизвестность пела голосом Лободы и пахла как кровь, оттёртая водкой. Вопреки её ложным опасениям и глупым предрассудкам из фильмов про вампиров, они не определяли чужака по запаху. По температуре тела. По вибрациям биополя. Или как-нибудь ещё. С её появлением никто не вытягивал шею, как раздражённый гусь, не втягивал шумно ноздрями воздух, как хищник, который засёк жертву, не поворачивал головы, не протыкал её острыми, заинтересованными взглядами с окрасом ненависти. Никто даже на секунду не перестал жевать или размешивать лёд в бокалах, никто не стал смеяться тише или тише говорить. Одним словом, всем было плевать на новенькую. Никто не обратил на Наташу никакого внимания, продолжая заниматься своими делами — есть, пить, курить кальян, играть в покер, танцевать под песни популярной дивы в провокационном красном мини. Она осталась незамеченной. Просто человеком. Телом. Тенью. Манекеном. И это позволило Наташе слегка расслабиться, опустить плечи и сделать первый за какое-то время полноценный вдох. И оглядеться. Там было много людей. Много мужчин. Разных. Молодых и в возрасте, привлекательных и откровенно отталкивающих, худых и тучных, одетых нескрываемо дорого и тех, кто предпочитал более демократичные марки. И почти рядом с каждым из них была женщина. И рядом с ним она тоже была. Миниатюрная, худенькая, ростом не больше метра шестидесяти. Костлявые бёдра, грудь первого размера. Длинные тёмные волосы, чуть вьющиеся на концах. Тонкие губы. Миндалевидные глаза. Наташа готова была поклясться — они у неё серо-зелёные. И её зовут Вика. Она сидела на его коленях, обнимала за шею и что-то шептала на ухо. Его рука мягко лежала на её талии. Шумная компания, частью которой они были, располагалась за большим дубовым столом почти по центру, единственным, над которым свисал низкий, оранжевый как физалис абажур. И Денис был во главе. Его тарелка была удручающе пустой, а бокал с медового цвета виски угрожающе полным. — Дэн! Наташа вздрогнула от звука имени как от звука выстрела, а Денис повернул голову. Провожатый, о существовании которого она уже успела забыть, поднял вверх руку, привлекая его внимание. И спустя мгновение это внимание всецело и безраздельно оказывается прямо на ней. — К тебе тут гостья! Слишком быстро, чтобы успеть хоть как-то подготовиться. Слишком выдающая мимика, чтобы осталось хотя бы полпроцента надежды на то, что всё ещё может закончиться благополучно. Его брови удивлённо дёргаются вверх, уголки губ раздражённо вниз. Секунда — и брови грозно сходятся к переносице, а губы вытягиваются в жёсткую проволочную линию. Нижняя челюсть предельно напряжена, зубы стиснуты. Желваки ходят как сумасшедшие. Правое веко неестественно дёргается. Смотрит волком, прищуриваясь, долго не моргая. И маска её не спасает. Не спуская глаз с Наташи, Денис грубо толкает Вику, небрежно сбрасывая с себя. Девушка неловко почти падает с ставшего каменным колена, но оказывается на удивление понятливой, и, тряхнув волосами, стремительно исчезает, буквально растворяясь в пространстве. Наверное, тоже привыкла к резким перепадам в настроении без объяснений. Наташа физически ощущает как горит под его стальным взглядом кожа, как плавится тонкая цепочка на шее, капая в вырез суворовского платья, как тлеет и липнет её синтетическое бельё со скидкой в честь дня рождения. Как вздуваются волдыри под тугой тканью. Наполняются кровянистым содержимым — сразу же изъязвляются. Как тут же рубцуются раны, оставляя после себя безобразные шрамы. Как подпрыгивает крестик от дребезжащей грудной клетки. Как жар гриппозной лихорадки охватывает тело. Невыносимый грохот пульса в ушах резко возрастает до оглушающего критического максимума, а предметы вокруг теряют свои чёткие очертания. И пол под ногами вращается юлой. А во всей Вселенной нет ничего больше. Кроме популярной блондинистой дивы, беззвучно открывающей рот в вакууме. Кроме Наташиной нестерпимой боли, заполняющей оболочку. Кроме этих глаз, со злостью и разочарованием смотрящих прямо в неё. Невозможных. Бешеных. Жутких. Стирающих её платье до нитей. Её кожу до пыли. Её кости до праха. "Просто развей по ветру, в один из июньских рассветов после двадцатого, не доезжая десяти миль до бухты Навайо, как договаривались." Ей не известно достоверно. Она никогда не узнает из новостей. Сколько она простояла вот так, на пороге банального криминального притона с красивым названием «Рахманинов», истекая менструальной кровью, сходя с ума от тупой боли внизу живота, на виду у десятков пьяных людей, под глупейший саундтрек с примитивными недорифмами современной попсовой поэзии: «парень, ты меня так сильно ранил. медленно и без правил. ну зачем ты так со мной… » и по-джокеровски безумно усмехаясь внутри себя его ироничной пошлой правдивости и подлой ёбаной актуальности. Она никогда не прочтёт в ленте ВК. Сколько он смотрел на неё так испепеляюще, выворачивающе кишки, сплёвывая в переполненную пепельницу все известные ему маты и проклятия. Она никогда не услышит по радио. Сколько жизней ей понадобится, чтобы его разлюбить. — Как она прошла? Наташа смотрит на происходящее, смаргивая, но видит всё через упрямую пелену посторонних шумов, усталости от скопившегося между атлантом и аксисом чудовищного напряжения, застывших тягучих слёз. Она только видит как брошенные булыжниками слова впечатываются в перекаченную дельту охранника, оставляя вмятины — думая, что только Денис умел бить словами больнее, чем руками. Парень корчится от фантомных болей. — Назвала пароль. — Словно второклассник не выучивший урок, качок растерянно жмёт плечами перед человеком, что в два раза меньше его по размерам. — Свободен. — Он давит парня носком ботинка как жука, еле заметно морщась. Не добавляя логичного и железного, такого же каменного «навсегда». Но Наташа с парнем понимают. Здесь все растворялись по щелчку его пальцев. Жаль, что не она. Она просто ждала своей участи. — Зачем ты пришла? — И её черёд приходит неотвратимо скоро. Пальцы впиваются в предплечье до переломов лучевой в нескольких местах и держат мёртвой хваткой. Но ведь она и не думает бежать — к чему эти предосторожности? К чему эти меры, если он и так сделал ей уже достаточно больно… К чему всё это? Денис, кажется, говорит даже не разжимая зубы. «Я не знаю» — подсказывает, вопит ответ на гром вопроса разум. — Я … хотела тебя увидеть. — Из двух зол выбирай меньшее. И если не знаешь точно, что из всего крутящегося в голове нужно сказать прямо сейчас — говори правду. И если в голове нет абсолютно ничего — если царящая там пустота вводит в ступор — делай то же самое. От убийственного взгляда по позвоночнику разряды тока. Денис резким рывком отрывает её от пола и тянет за собой к выходу. Джентльменство сегодня — абсолютно не его кредо. Хотя бы капля сострадания — вовсе не его стиль. На сейчас. Теперь знакомый ей коридор был смертельно узким и стены сходились навстречу друг другу с каждой секундой всё ближе, а они с Денисом оказывались всё дальше друг от друга, не смотря на то, что её ладонь слышно хрустела в его стальной, бескомпромиссной хватке. Случайные встречные, на которых Денис не обращал никакого внимания, не сбавляя шага, что-то говорили, в большей степени обращаясь к нему, пару раз называли её Викой, улыбались странно или одаривали оценивающими взглядами, в которых было ничтожно мало чего-то человеческого. Но он нёсся со скоростью звука, успешно лавируя в знакомом лабиринте. Желая поскорее выгнать… вытащить, вытолкнуть её на воздух — оттого выворачивал суставы, оттого волок по полу, оттого дышал так громко и часто, что Наташа различала каждый мелкий хрип. Наташа различала как кровь с кислородом наполняет синие альвеолы его лёгких, как расширяется, скрипя, диафрагма и как пружиной возвращается в исходную. Свободной рукой она стянула с лица маску и легко ослабив фаланги позволила шёлковой ленте свободно выскользнуть и упасть на ковролиновый пол. Больше ведь не нужно. — Дэн, ты ещё будешь сегодня? — Осторожно осведомляется один из мужчин, толпящихся в зоне выхода. Но Дэн не слышит, быстро вынимая из кармана брюк брелок сигнализации, попутно сильно толкая ни в чём не повинную дверь. Следом и её. Наташа скользит по мрамору крыльца, как по льду, опасаясь неуклюже распластаться. Жёлтые фонари равнодушно заливали полупрозрачным светом блестящий капот его новой машины. Неделя из салона. Но попадая под этот свет они не выглядели такими же бодрыми и привлекательными. Они выглядели разбитыми и дико вымотанными. Неудачниками. Такими, будто только что вышли из казино, проиграв в нём вообще всё, проиграв что-то несравнимо большее, чем просто деньги. Например, себя. Если чего-то вообще стоили. Наташе хотелось снять тугое платье и туфли, собрать волосы, которые противно лезли на лицо и … оказаться дома. Проснуться в своей кровати в удобной пижаме со слонами и полувыведенными печенью анальгетиками и понять, что ничего этого не было. Ничего этого нет. Сейчас. Наташе хотелось есть мамин полезный ужин и ждать выходных, как он ей велел. Всем было бы проще. Наташе не хотелось садиться в салон и весь путь до дома искоса наблюдать это мрачное лицо, скованные мышцы, ходящие желваки, кончиками волос осязать неизмеримый вольтаж, до искр в двигателе. Наташе хотелось крепко обнять фонарный столб, медленно сползти вниз и остаться на остывшем после дневной суеты асфальте, рядом с обплёванной урной. Навсегда. Наташе хотелось закинуть себя в стирку, на полный цикл с предварительным замачиванием и отжимом в максимальные 2000 оборотов. Чтобы выйти сухой. Когда он, наконец, заговорил. — Как ты узнала? — Денис хамски пихнул её к пассажирской, обходя плавную морду BMW. — Ты сам говорил. Мы несколько раз проезжа… — Он не даёт закончить, обрывая. Гнев всё ещё бушует в нём, хотя Наташа надеялась, что этот короткий путь к парковке хоть как-то смягчит ситуацию. Наташа бездарна в баскетболе, физике и надеждах. Денис с размаху бьёт ладонью по чёрному металлу крыши, они с крышей вздрагивают. — Блять! Я про пароль. Как ты узнала? Серо-зелёные… Совсем такие как у неё, сейчас густо темнеют как грозовое небо, и сверлят в ней свои кровавые снайперские дыры. Но боль в животе сильнее. «Если бы ты только знал, как болит». — К тебе приходил гость. Я слышала, как вы говорили … Случайно. Прости. Последние два, кажется, только усугубляют. И точно оказываются лишними. — Ради бога, не ври мне. — Он брезгливо морщится. — Ради кого? … — «Прости?». Это не было перестрелкой взглядами, это был некромантический гипноз. Минута молчания расходится дымом сигареты, улетает к востоку, испаряется в тихо крадущуюся ночь, и кузов машины, зажатой между телами, корёжится под немыслимым давлением и стойким сопротивлением. — Я думала, ты занимаешься серьёзными вещами, а не бордель держишь…— Она, кажется, сама не понимает что несёт. Денис бросает ей своё доходчивое «заткнись» взглядом. — Здесь мог быть отец. — Следом швыряя свой как ему кажется весомый аргумент в доказательство её пиздецовой легкомысленности. — Твой тоже. — С вызовом во взгляде. Наташе всё равно. Безразлично. К этой минуте. А он мысленно посылает её к черту, или дальше, когда так зло кривит острые углы губ. Когда в агатовых безднах зрачков отчётливо видна секундная вспышка пожара. Денис отворачивается, устало и опустошённо, падая спиной на ещё свежий лак водительской двери, впустую высекая огонь. Его плечи в пиджаке смягчаются, выглядят расслабленными. Самую малость. На её же оголённых гусиная кожа от озноба и северо-восточного — но всем пофиг. — У меня сегодня день рождения. — Она напоминает, нажимает на ручку, открывая дверь. Ветер с привкусом едкого табака сушит едва появившиеся слёзы. — Отец ест приготовленный мамой ужин. Так отвези меня к ним. «И пошёл ты к черту. Или дальше». — Звонко хлопает вместо неё дверь. Наташа устала бояться. Наташа устала успокаивать. Наташе осточертело извиняться. Наташе осточертела такая жизнь. Она нервно ёрзает на новом кожаном сидении практически голыми ягодицами — суворовское платье коротко, а ею же рекомендованное бельё минимально — в тайне боясь его испачкать. Денис переводит взгляд с дороги на её сведённые плоскогубцами до посинения чашек колени. И усмехается, когда она тянет вперёд подол, который с черта два поддаётся. Там просто нечего тянуть. — Ты хочешь в туалет? Цепи мелких огней за окном влажно сливаются в мерцающие ленты. Пасти кафешек блюют разношёрстными кучками подростков. В городе пахнет тоской и прогорклым кофе из макдака. В машине пахнет неуютом. Июнем. Высокими лейкоцитами. Низким гемоглобином. Её завтрашним общим анализом и его личным сегодняшним. В темноволосой голове. В его сосредоточенном взгляде, направленным на загруженный проспект. Бьянка в зачем-то включённым Денисом радио поёт про гордого орла с огромными крылами. «Крылами» — это неправильно. Это не по-русски». Почему-то лезет в голову. Будто больше не о чем. «Твоя верность я, лебединая…» В вечном рахманиновском до-диез минор. В стучании сердца. В бенетоновских сэйлах. В мигающем жёлтом. В соседней подержанной хонде. В его ноге на педали. В её ноге на педали. Это тоже неправильно. Неправильнее. В тысячи. Миллионы. Наташа хочет в туалет. После двух поворотов Наташа понимает, что он везёт её не домой. Должно быть легче, но ни фига. «Я совсем не боюсь. Просто люблю тебя…»

***

Будто лава затопила мир в самом конце, под титры, и пепел хлопьями летает у верхних век. Будто в его районе не отключали отопление. Жарко. Горячо. Душно. Большим пальцем ноги Наташа нажмёт кнопку напольного торшера. На плотных шторах повиснут тонкие безжизненные тени. Близко. Зависнут, застынут, выключатся в объятиях посреди необъятной гостиной тире спальни в его любимом минималистичном хай-тек. Усмиряя дыхание, реставрируя холсты изорванного пульса. Словно сыгран ответственный матч. Словно закончена важная битва. Словно прошёл ещё один день. И словно по счастливому стечению они снова выжили. Словно не было никакого «словно». Нос уткнётся в его шею. Она сожмётся в комок в его руках. Будет вибрировать. На его коже будет предсказуемо дробиться на молекулы запах пороха. А ей снова придумывать для него те разные ароматы с блоттеров иль де ботэ и разгадывать ноты в воображении. Это солёный бриз. Это искристый нероли. А потом основательная база из кедра и мускуса. Рука покатится. Поползёт. Полетит вниз по крепкой спине. И упрётся в нагретую рукоять ствола, заткнутого за пояс брюк. — Ты можешь вытащить его хоть на пять минут. Господи. — Голос сдавленный, голова обессиленно падает на мужскую грудь. Через секунды пистолет глухо отпружинит о матрас незаправленной кровати. Тяжёлые Наташины веки опустятся сами собой. Благодарно. — Спасибо. Непрошеная слёза слева засверкает у самого края чёрных ресниц, когда он соберёт её волосы на затылке и, требовательно потянув, заставит её показать лицо бледному свету торшера. Повешенным теням на шторах. Глянцу натяжного потолка в мелких потухших навсегда звёздах-лампочках. Ему, наконец. Денис поцелует её в глаза. Денис поцелует её в щёку. Денис поцелует её в губы. Триада непозволительно коротких и сухих вместо ожидаемого «С днём рождения, Таша». Рубашка нетерпеливо натягивается, собирается гибкими музыкальными пальцами в полые складки. Платье на пояснице расходится рисовыми зёрнами под скрещенными гвоздями запястий. — У тебя месячные? — Языком касается ушной раковины, а шёпот проникает в горло. Наташа сглатывает ничего. Нет даже слюны. Всему виной либо выжившие из ума коммунальщики либо его животная проницательность. Одно из двух. Одно. Она мелко кивает через вечность, неловко отводя взгляд, будто она в самом деле виновата в том, что её неоплодотворённой яйцеклетке вздумалось покинуть организм именно сегодня. — Как ты узнал? — Чую. Пахнет кровью. Денис заботливо заправляет ей прядь, невесело улыбаясь: — Профессиональное. Не бери в голову. «Я иногда убиваю людей. Но ты не бери в голову. Пустяки». Чёрный юмор. — Когда ты бросишь всё это… Наташа даже не задаёт вопросов, так, всего лишь выпускает бестелесное сожаление в мир, будто миру есть дело, прижимаясь так тесно точно хочет врасти, сплестись сухожилиями, крепко зажмуриваясь, как в детстве, будто спасаясь от чудовища под кроватью. Будто чудовище больше не пряталось. Будто она сама залезла под эту самую кровать. Будто на конце сползшей простыни висели их мёртвые тени от фонарика в её телефоне. Будто не было никаких «будто». Неожиданно мужская рука оказывается под узкой юбкой платья, прямо между её ног, проходясь по крошечному лоскуту её стрингов. Наташа содрогается, сводя бёдра, инстинктивно отстраняясь. — Тебе нужно в душ. — Денис вытирает пальцы о мякоть их родной ладони. — Иди, я принесу твою сумку. Её тампон напоминает его крупнокалиберную гильзу. Если бы не эти псевдомилые красные цветочки на обёртке. И даже в этом они с ним так фатально похожи. «Разве что количество капель разнится». «Чёрный юмор заразителен» — с кривой усмешкой думает Наташа, застирывая свои так и непродемонстрированные микроскопические трусы в раковине. Чёрный кружевной лифчик и белые мужские боксёры с кричащим именем дизайнера на резинке. Наташа появляется на пороге кухни, отжимая мокрые после душа волосы. Денис задумчиво катает бокал под виски с шипящей в нём минералкой по глади барной стойки. — Ну как? Красотка? Он окидывает её быстрым оценивающим взглядом с головы до ног. Но не отпускает ни единого комментария по поводу её вида, спрашивая только: — Есть хочешь? Она отрицательно качает головой, подходя ближе, склоняясь перед ним, опираясь на его бёдра. — Выпьешь? — Кивает на свой обширный бар Денис, нахально изгибая бровь. «Ты же уже совсем взрослая». — Не-а. Полежи со мной. На губах горечь солода, не смотря на пузырящуюся воду в бокале. Она целует его первой не спрашивая, совмещая токи. И он впервые долгожданно отвечает на поцелуй, умопомрачительно стискивая девичью челюсть. Наташе нравится его жесткость и напор. Наконец-то «С Днём рождения, Таша». Лично. С обменом бактериями. С её тихими всхлипами и его частым, опаляющим кожу дыханием. С его рукой под резинкой с кричащим именем дизайнера. С её выгнутой спиной навстречу. Со слабеющими коленями, с непередаваемо приятным теплом внизу живота и покалыванием в ягодицах. С полным параличом тела и одновременно такими ощутимыми, острыми судорогами счастья. Для этого же всё и затевалось. — Денис… Денис. — Сладко шепчет Наташа, теряя голову, уплывая куда-то далеко, едва обретая дыхание и способность говорить. А он рычит раненым зверем, заряжая кулаком в её рёбра. Наташа отшатывается, но не чувствует боли, закусывая припухшую нижнюю, скорее от неловкости… Наташа знает этот взгляд. Больше чем виноватый… Винящий больше, чем просто себя. Серо-зелёные, такие же как у неё, сейчас мутные … смотрят сквозь неё. Мимо. Ошалело. Так, будто он только что, потеряв контроль и рассудок, со всей дури вонзил в неё нож, а не поцеловал… Его руки трясутся, испарина на лбу, заострившийся кадык, бесшабашная пульсация артерии где-то рядом… Так, будто он только что, в тысячный раз потеряв контроль и рассудок, сделал что-то страшное. Что-то непостижимое. То, что по всем законам и заветам не должен был. Ни при каких обстоятельствах. Ни во сне ни уж тем более на яву. По правде говоря, он сделал. Но ведь гореть будет не он один. Она тоже это сделала. И делала много раз. Она жила этим грехом. Грех пропитывал её соединительные ткани. Грех наполнял её лимфатические узлы. Грех тёк по венам. Грех скреплял её остов. Грех назывался её именем, выбираясь из преисподней. Она хотела его ровно так же как и он шёл за ней. Слепо. Зачтут ли им это как смягчающее вину обстоятельство? — Я отвезу тебя. — Потирая лоб, выдыхает Денис, допивая минералку залпом, звонко опуская бокал. — Позже. Денис. Позже. — Наташа брала его ладонь в свою. Тянула. Вела за собой. А потом падала на расправленную кровать пахнущую порохом, бесстыдно избавляясь от кружева, именитого дизайнера и…пистолета. С особым наглым удовольствием ногой смахивая последний вон. С поддельным «упс» и прикрытой двумя пальчиками ухмылочкой… Занимая своё место. Предъявляя свои права. Мило смеясь. Над ним. И он, стоя в пороге своей гостиной тире спальни, долго смотрел вовсе не на хайтековский минимализм. — С днём рождения, Таша. — Слетало с обожжённых губ грустно, когда глаза кричали «Что мы делаем, Таш?». Когда она так игриво вытягивалась как кошка на его серых простынях. Когда она гладила свои бёдрышки. Когда разводила гладкие коленки. Когда тянула за белую верёвочку, не сводя с него хищно-блестящих возбуждённых глаз. Когда открывала ему путь. Когда крупная мужская ступня нажимала на кнопку напольного торшера. Когда миниатюрная женская насмешливо упиралась в твёрдый пресс, скользя к паху. Когда он ловил. Когда в темноте раздавался девичий смех, радостный визг как от щекотки, а потом внезапное, такое взрослое и чувственное «ах» с резким толчком…. пунктирная тишина «на вновь привыкнуть», и дальше только сводящие его с ума стоны откуда-то из самой чёрной, непроглядной глубины. «Будь громче, Таш. Будь музыкальней» «Просто… будь, Таша… Всегда». «Я люблю тебя… Боже. Я люблю тебя… » Когда признания в любви слышались здесь как самые страшные диагнозы, которые всегда неожиданны… Которые всегда откровения для самих больных. Которые нужно осознать. Когда даже прошлые суицидные тени на шторах, рассеиваясь, жалели их. Оплакивали. Только они. Когда уступали им свои нагретые места…

***

«Оба сидели рядом, грустные и убитые, как бы после бури выброшенные на пустой берег одни. Он смотрел на неё и чувствовал, как много на нём было её любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят» (с) Достоевский

Он никогда не оставался внутри, заканчивая на простыни и иногда Наташин впалый живот. «В тебе и так слишком много моего ДНК, не находишь?» Заученно вторила однажды брошенным им словам эта явная, крупная морщина мученика на влажном лбу, проступающая в такие секунды, и эти нахмуренные брови. Словно ему уже было нестерпимо больно, хотя только что, буквально пару мгновений назад было ещё поразительно хорошо. Словно это был тот самый сорт наркотического наслаждения, который по природе не отделим от невыносимых физических мук. Так и было. С той лишь разницей, что испытываемый Денисом острый кайф был фальшиво быстротечным, а скорость наступления выкручивающей внутренности ломки неравноценно стремительной. После он всегда резко сбрасывал её ладошки со своего лица, которым она открыто любовалась, отворачивался или утыкался в подушки, прячась, избегая разговоров и взглядов, всем своим видом настаивая на одиночестве и гробовой тишине, в которой Наташе слышались скорбный вой ветра вне зависимости от сезона и погоды за окном и жалобное капание воды из крана, хотя вся сантехника в доме была исправна. «Просто притворись мёртвой, ладно?» — требовала грубо каждая его натянутая мышца, высеченный из камня затылок, совсем не различимое дыхание, копившееся на другой стороне кровати, всё ещё пахнущей их сексом. С каждым разом Наташа притворялась убедительнее. С каждым разом притворяться ей надо было всё меньше. Денис неизменно молчал, приходя в себя, преодолевая муки грызущей всё живое совести. Ему могло понадобиться десять минут, полчаса или намного больше. Но Наташа успела привыкнуть. Сворачиваясь в позу эмбриона, подтягивая колени к груди, заплывающими жидкостью глазами изучая его рельефную спину. Мысленно выводя на солёной коже узоры, целуя, гладя. Но реально прикасаться к нему Наташа не решалась. То ли ради сохранения собственной жизни, то ли его нервов, что сплетались в тугие клубки и гудели как огромная трансформаторная будка, глуша отчётливые завывания того самого ветра — она сама не знала. До сегодняшнего, особенного дня. До того самого момента, пока кончики пальцев её правой медленно легли на лопатку, смазано обрисовав контур, затем невесомо прошлись вдоль линии позвоночника и несмело замерли у крестца. — Продолжишь? — Грохотом раздалось его раздражённое. Он снова приподнял бровь, она могла поспорить, хоть и не видела. — Если хочешь. — Пожала плечами Наташа, откидывая одну из хлопковых простыней, которой накрылась, когда ей стало предательски холодно. — Я хочу, чтобы ты хоть иногда, блять, слушала то, что я тебе говорю. — А я хочу, чтобы ты делал это чаще. — Что именно? Ебал ту, которой должен заплетать косички и покупать леденцы? — Нет, Денис. Говорил. — Наташа переходит границы, когда придвигается ближе и целует его в плечо. Целует долго. Старательно. С зубами. До яркого лилового следа через сутки. Тогда её здесь уже не будет, а он останется. Порох вновь вытеснит запах её тела с постели. Другое женское заменит её имя. Её день рождения кончится и не останется ровным счётом никаких шансов — у этого засоса будет призрачный напомнить о ней ему и той, чьё имя на две буквы меньше. А пока… — Говори со мной. Денис. Блять. Она слишком часто произносит его имя. Она слишком особенно это делает. Так, будто никогда не знала других. Будто однажды вместе с девственностью он лишил её способности держать в теле другие хуи, а в голове другие имена. Произносит так, будто молит. Молится. И ведь знает, что не отмолит. Знает, что не вымолит. Произносит так, будто ей нравится. Заставлять его страдать. Произносит так, будто плачет. А от его сердца отваливается по куску вместе с каждым её надрывным «Денис» в отравленный ядом их связи, вспененный воздух. Сколько раз он гипнотизировал эти серо-зелёные своими такими же: «Найди себе, наконец, парня. Порядочного, хотя бы из своих этих ботаников-музыкантов, или гондона, которому я разобью ебало при первом же удобном случае… Но найди. Засмейся громко, запусти его руку в свои трусы, скажи мне, что это конец. Скажи, что финиш. Трахайся с кем-нибудь другим. Предлагай ему свой минет. И он, в отличии от меня, согласится, вот увидишь. Зависни у него на хате. Напиши мне смс со своим порочным «прости». Разрешаю. Но никогда. Никогда сюда не приходи. Не показывайся на глаза. Просто исчезни. Или хотя бы притворись». Но Наташа не умела притворяться. И Наташа не исчезала. Столько же раз она в ответ блеяла овечкой своё проклятое, бесконечное «Денис. Денис. Денис». Целовала его, обнимала, снимала с себя одежду. Была охуевше сексуальной, не стараясь, не учась, не прикладывая усилий. А потом стонала под ним, царапая и кусая. Успевала кончить первой, ему не приходилось сдерживаться и терпеть. И кричала его соседям, что любит его. Любит. Свихнуться можно. Дальше только психушка. Дальше только разрушенный пиратский корабль в греческой бухте, которая ей так нравилась. «Развеять тут прах того, кто умрёт первым …» как обещали друг другу, стоя на холме близ Навайо в лучах поднимающегося розоватого солнца, пересыпая в ладонях белый песок. Наблюдая белёсую песочную пыль, разносимую ветром, представляя себя… Каждый думал, что умрёт первым. Каждый надеялся. Каждый знал, что будет потом. Денис смотрел в потолок, обнимая прижавшуюся к нему, замёрзшую Наташу, грея её собственным телом и мягкими рассеянными поглаживаниями. Её глаза беспрестанно слезились от ветра, которого не было. Но который они ясно слышали теперь вдвоём. — Тебе понравилось моё платье? Она что-то чертила на его груди, адски отлежав левую руку так, что потом, когда кровь вновь начнёт поступать, будет не то что колоть, будет ампутация, но Наташа не хотела двигаться и рушить этот тесный, столь необходимый им обоим покой. Практически идиллия. Такая редкая. Он отвечал без энтузиазма на грани с безразличием: да поебать…, вслух выдавая толерантное, комплиментарное для женских ушей, настолько же банальное, как и правдивое: — Без него ты всё равно лучше. — Я одолжила его у однокурсницы. Ещё я соврала маме, что мне нужны деньги на учебник, а сама купила на них бельё, которое даже не смогла тебе нормально показать. — Ты решила исповедоваться мне в своих грехах? — Похоже, её искренность Дениса только забавляла. Он усмехнулся, сжав её ледяную кисть. — Смотря что из этого ты таковым считаешь. Комплект был действительно неплохим. — Трусы я обязательно оценю, а врать нехорошо. Тем более матери. — Она категорически запрещает мне работать. «Ничего не должно отвлекать от учёбы». — Наташа бесталанно передразнила. — Она права. С твоими руками ты не должна стоять на свободной кассе в Маке или по вечерам разносить выпивку в забегаловках, чтобы бухие мужики щипали тебя за твою худую задницу. — Как ты Вику? — Поверь, приносить выпивку для Вики — не основная обязанность. Скорее побочная. — Он говорил об этом как-то чрезвычайно открыто и легко. — Охотно верю. Ваш охранник просветил. Денис тяжело выдыхает, поворачиваясь, позволяя Наташе высвободить наконец верхнюю левую конечность. Осторожно касается щеки с по-детски трогательным пушком. — Вика — всего лишь девушка, которой я плачу деньги. — «И временами трахаю». Ты забыл добавить. — Таша, я не могу делать это с тобой всегда, когда мне хочется. «Я вообще не могу делать это с тобой». Если быть честными до конца. — Я учусь до четырёх. А в выходные вообще совершенно свободна. — Наташа строит гримасу непонимания весьма убедительно. — Смешно. Всегда нравилось твоё чувство юмора. Но ты ведь понимаешь, о чём я. Денис рывком садится в кровати, снова показывая ей свою спину и затылок, пряча лицо с проступающими на нём эмоциями. Наташа натягивает покрывало до подбородка — моментально становится холодно, когда он выпускает её из своих объятий хотя бы на миг. Когда отдаляется. Им нельзя порознь. Они же не выживут. И где же коммунальщики… — Ты хочешь всё прекратить? — Иногда Денису кажется, покажи он ей как снимать с предохранителя и дай в руки ствол — она бы попала в десятку с первого раза. Без подготовки. — Мне жаль, что всё это вообще когда-то началось. «Жаль, что однажды засосал тебя прямо на спортивной площадке в вашем дворе. А потом трахнул в своей машине, не дотерпев даже до ближайшего среднего отеля. Рад, что смог дождаться хотя бы шестнадцати. Жалею, что после всего ты выглядела немного растерянной, но чертовски довольной, а не пыталась расцарапать мне лицо и отбить яйца. У таких ненормальных как мы просто не может быть надежды, Таш…» — Жалеешь, что твой отец женился на моей матери? «Опять она со своим псевдоюмором. Ей правда кажется, что это и есть начало? Да ему трижды плевать на бурную личную жизнь его отца». — Жалею, что у них ты родилась. «Я жалею, что у них появилась именно ты, понимаешь? Я жалею, что такая как ты появилась именно у них». Ветер усилился, больше не заставляя плакать. Заставляя крепко зажмуривать глаза. — Давай уедем. — Через латексное время и гулкую тишину до звона в ушах докатываются до него её слова. — Уедем? Куда? — Туда, где никто не будет знать кто мы… В Грецию. Ей шли эти белые платья, лавровые венки и сандалии с тонкими ремешками, лишь подчёркивающие хрупкость щиколоток. Равно как южный ветер с Балкан, путающийся в длинных волосах… Когда в «милой поездке в отпуск всей семьёй» их родители занимались исключительно собой, трахаясь как кролики, не вылезая из номера, они делали то же самое, только за пределами отеля. Много гуляли, купались, брали экскурсии и на тесных улочках танцевали под каверы стритующих музыкантов… Бродя по восточной части острова, познакомились с отличным парнем Мидасом, держащим невероятный ресторан средиземноморской кухни на побережье Закинтоса. Пожалуй, лучший во всей Греции. Тогда Денис кормил Наташу моллюсками c руки, любовался её лицом в отблесках дрожащих на ветру свечей, наслаждался её заразительным девичьим смехом, удивлялся музыкальным танцам под сиртаки, идеальными, будто она чистокровная гречанка, и принимал комплименты от молодого ресторатора на ломаном английском: «щи из вэри бьютифул гёрл. эмэйзинг». Мидас добавлял, подливая ему белое вино: «Ю а вэри лаки мэн». А Денису хотелось дать ему в морду за то, как красиво он произносит это святое «Наталья» и за то, как же чёрт возьми он не прав. Ему дико не повезло… Наташа подмигивала ему, танцуя, игриво приподнимая подол сарафана… Улыбалась. И выглядела самой счастливой на свете. Она бредила этой Грецией. Будто ещё можно было что-то для них изменить. Глупая. — В Грецию... — Тихо повторяет сам себе Денис, смотря на свою просторную комнату, кажущейся сейчас такой загромождённой. Совсем как его жизнь. Красиво обставленной, но по факту пустой. Никчёмной. Пыльной. Такой, что становится трудно дышать. От того, что она за спиной. И он должен справиться. Должен найти выход. И дать ей шанс на другую жизнь. Должен что-то придумать. Слишком, блять, много блядских «должен». — Только если я стану послушником на Новом Афоне и буду до конца дней отмаливать то, что наворотил. — Кем ты ни был, я буду любить тебя. Всегда. — Денис сморщился от её сиплого голоска как от острой боли в подреберье. Лучше бы в самом деле всадила в него пулю. — Потом я стану пастором, а ты моей прихожанкой. Или буду читать лекции по истории искусств в одном из южных городишек, тогда ты будешь моей прилежной студенткой. Может, я буду простым сапожником в бедном квартале Афин. И однажды мой сын приведёт тебя в наш дом, пропахнущий рыбой и потом, на ужин, и представит как свою девушку. Он будет влюблён в тебя по уши. Как и я. А, может, ты вонзишь в человека маникюрные ножницы, а у меня, Таш, будут все улики и офицерская звёздочка на погоне. Мы всегда будем за чертой. Во всех жизнях подряд. Мы всегда будем теми, кто мы есть. — Я согласна. — Её руки-плети неожиданно накрывают сзади его плечи и он вздрагивает. Она обнимает его шею и говорит это чёртово «я согласна» так, будто прямо сейчас они стоят перед алтарём, а не сидят на разобранной кровати — такие же оглушающе разобранные. Растрёпанные. Грязные. Несчастные. Но любящие до последнего вздоха в этом, и ещё бессчётном количестве уготовленных для них миров. Если таковые и вправду существуют. — Только лекции по истории искусств буду читать я, Залесский. Ты ничего в этом не понимаешь… — Договорились. — Горько улыбается Денис, утопая в этих серо-зелёных радужках. Таких же как у него. Гладя тёмные волосы. Вдыхая аромат кожи. Ната моя… Он легко перебрасывает её вперёд, укладывая на спину, склоняясь целует в мягкие губы, позволяя небольшим ладошкам крепко сжимать его лицо, а девичьему языку так бесстыдно и настойчиво проникать в его рот.

***

Наташа не умела плавать. Но Наташа плавала. Там, где остальные летали. Её вода была тёплой. Чёрной. И вязкой. Вода была плотной. Маслянистой как нефть. И другие наперебой говорили бы ей, что это — не вода. Но это была вода. Наташа знает. На вкус солёная, с оттенком лакрицы. Наташа слышала сквозь таявший сон звавший её, обеспокоенный голос: — Наташа. Таш. — Ммм… — Слабо отзывалась она, не поднимая свинцовых век. — Что с твоим телефоном? Он выключен. — Не включай. Пожалуйста. … Пожалуйста. В пограничном зыбком состоянии между сном и бодрствованием Наташа уже ощущает это противное, колющее иглами ощущение скорой встречи с реальностью и непринятыми звонками от одного единственного абонента. Она слышит громкий выдох. Недовольство. Все вокруг ей недовольны. Но он по-особенному. Это какая-то дикая смесь болезненной раздражённости, больной жалости и лакричной заботы. Крышесносный коктейль. Она чувствует, как прогибается матрас под весом тела. Тела, которое ложится рядом, требовательно прихватывая её рукой под тонким хлопком простыни. — Там одиннадцать пропущенных и до хера сообщений. Наташа открывает глаза. Сверху в сетчатки вдавливается, вкручивается, ввинчивается темнота, кромешная до пульсирующих серебряных звёзд. Слева шумно дышит заморозками застрявшая в дверном проёме июньская ночь, проникшая из подъезда. Снизу снова пахнет покидающим её железом и прогрессирующей анемией. Справа метаксой, оливой, южным ветром с Балкан. И немного холодком мятного геля для душа. — Сколько я спала? — Час, не больше. — Я сейчас оденусь. Наташе смертельно хотелось чтобы это «сейчас» не наступало — мысленно она всё переставляла свой будильник на минуту позже. Каждую эту ускользающую минуту. Еле опережая ненавистную стандартную трель. Ночь в дверях так кстати ожила угрожающим светом экрана её мобильника. — Сыграешь мне? Наташа повернула голову c молчаливым вопросом — Денис снова напряжённо смотрел в потолок. Словно там не скалилась сталактитами тьма, а надвигалась развязка остросюжетного… Но ей хотелось думать, что до титров им ещё далеко. Ещё лишь чужие трейлеры. А они целуются на заднем. И он так же обнадёжено держит её руку, смыкая пальцы. Прямо как сейчас. — Сыграй. Просьба или приказ. На какой чёрт тогда он припёр сюда этот инструмент, стоящий как два последних немца в топовой комплектации, чтобы он просто так пыль собирал … пока её нет. Наташе не хочется играть. Наташа устала. Наташе категорически не можется. Но ведь он и рояль — единственные, кого она любит по-настоящему. Поэтому она заворачивается в хлопок и включает светильник. Прежде чем опустить встряхнутые кисти на клавиатуру, она бросает взгляд на кровать — и теперь Денис смотрит прямо на неё. Так, будто этот фильм только начался. Он смотрит заинтересовано. Он смотрит изучающе. Смотрит выжидающе. А она плавится. Она сутулится. Нервно гладит голой ступнёй метал педали, прилаживаясь. Как утром. Она ещё раз сжимает хрустящие пальцы в кулаки, пытаясь сконцентрироваться и не свалиться в обморок прямо сейчас. Подушечки обжигают раскалённые белые. Комната наполняется специально притушенными ею звуками потрясающего стейнвея и вывернутыми на максимум её чувств. И Наташа впервые за много лет отчётливо слышит как физически, технически, магически приводится в движение каждый молоточек и как от его соприкосновения со струной у неё под натянутой туго кожей взрывается по капилляру. Ей не приходит ничего в голову кроме сиюминутной, подобранной на слух песни из машины. А ему якобы всё равно что слушать. Всё неуклюже смещается — чёрные лезут на белые, мажор на минор, диез на бемоль. Соль мажор на малую терцию ниже, всего две с половиной клавиши и … ми минор. Тот же Фа диез. Звучит одинаково. Одно и то же. Параллельные тональности так легко сменяют друг друга, когда она жонглирует. Параллельные тональности так легко они, когда это делает кто-то сверху. Если кто-то на самом деле там есть. И если кто-то наблюдает. Как он. Прямо сейчас. За ней. Полулёжа в этих несвежих простынях. В этой квартире, что пахнет безнадёжностью и солью. Наташа играет, давясь слезами, не позволяя себе плакать, замечая боковым как Денис встаёт и идёт к ней. Он кладёт руки на тонкие рыбьи плечи, легко целует в голову холодными губами, словно прикладывает дуло. А она спокойна, будто каждую минуту ждёт этого спасительного выстрела… Такие же мертвецки ледяные пальцы берут её сейчас отвратительно деревянное, как сказала бы Амалия Андреевна, правое запястье, вынуждая остановиться. Тонкий браслет застёгивается на рвущемся пульсе с тугим щелчком наручника. Багряные капли рубинов блестят в тусклом свете напольного светильника и выглядят как содержимое её вен. Он не мог выбрать что-нибудь другое. Денис ничего не говорит по поводу её игры и не даёт себя отблагодарить, отстраняется, не прикасаясь и не целуя, быстро выходит из комнаты. — Одевайся. Я отвезу тебя. — Тихо, но Наташа глохнет. Она плетётся в ванную, снимает с полотенцесушителя высохшие трусы, споласкивает лицо, причёсывает волосы. Телефон надменно молчит. Вода звонко капает из крепко завёрнутого крана. Ветер свистит в ушах, влетая в вытяжку, отражаясь от тёмного кафеля. Отражение в синяках и брызгах хлора безумно смеётся. Красные камни издевательски играют в ярких лампочках: «С днём рождения, Наташа…» Украшение смотрится несуразно вместе с её олимпийкой, потёртыми джинсами и концертными туфлями. Но снять браслет Наташа спешит не только поэтому. Денис останавливается у подъезда, прямо под их окнами. В них нет света — значит мама смотрит. Сверху мама. Справа та самая спортивная площадка, обтянутая гибкой проволочной сеткой, где под баскетбольным кольцом у Наташи случился первый поцелуй. И они оба смотрят сейчас именно туда, в памяти отматывая время назад. Распущенные волосы с выгоревшими прядями, белый сарафан на тонких бретелях и красная резинка в виде витого телефонного провода на правой руке. Руке, вцепившейся в нагретую послеполуденным солнцем сетку… Чтобы удержаться, когда он выстрелил ей в желудок, навалившись. Когда подогнулись колени. Когда в ушах лишь шум гравия. Когда его губы коснулись её губ. Во всех твоих машинах были комфортные задние… «Помоги мне. Помоги мне. Помоги… чёрт бы тебя побрал…» Кричали серо-зелёные. Одни на двоих. Но ни один из них не знал точно, как помочь другому… Но ни один из них не мог... — Помоги мне… — Денис вздрогнул от звука простуженного голоса рядом. Наташа боролась с неудобной застёжкой, всё ещё вглядываясь в темноту под кольцо, где по-прежнему видела их силуэты. Мурашки бегали по ногам, в колонках Мот читал свой новый трек. А она помнит наизусть гремящий с чьих-то балконов тогда Капкан. — Не снимай. Носи. — А мама? — Разве брат не может подарить своей младшей сестрёнке подарок? — Он снова так горько улыбается не снимая рук с подогрева руля, что сердце щемит прямо под нашивкой «Nikе». Наташа кивает. «Конечно, может». Но слова упорно не клеятся в одно целое. Брат сестрёнке… Денис тянется и целует её в щеку. Его дыхание горит на её щеке диатезным пятном пока она идёт к подъезду. Пока он смотрит вслед, не выключая двигателя и фар. Пока Наташа чувствует, что он смотрит. Пока Наташа лихорадочно транслирует в космос или выше, все-таки расстёгивая карабин на запястье, позволяя браслету змейкой соскользнуть в ладонь. Смотри на меня. Прошу. Как сапожник, как учитель, как отец своего сына, как священник и как надзорщик в тюрьме. Как кто угодно. Просто. Смотри. На меня. В этой и ещё тысячи остальных… если они и вправду есть. Пока Наташа поднимается в лифте, съезжая вниз по стене с объявлениями о сдаче двушки на девятом, травле тараканов и маникюре в соседнем дворе… Пока как вор скребёт замочную скважину. В доме даже пушистая Джеки не отличается дружелюбием. На трюмо в прихожке её давешние выброшенные в мусоропровод методички. Наташа испуганно переводит взгляд на уставшую маму, фирменно скрестившую руки на груди, опёршуюся на гардероб. — Решила вынести мусор. И ты, видимо, тоже. Наташины туфли со стуком падают на пол. — Ты меня очень разочаровала. Поговорим завтра. — Мам, прости, что не звонила… Просто мой телефон… — Безэмоционально. Нет сил. Оправдания скорее для проформы. — Разрядился, я знаю. Денис сказал…Тебе повезло с братом. Он очень тебя любит. — Да, повезло. — Рассеянно шепчет Наташа через паузу, смотря в одну точку, проходя мимо мамы и Джеки, волоча за собой сумку. Хочется выть белугой, выкалывая аквамариновые глаза. От того, как же, Господи, она не права… Ей дико не повезло… Наташа закусывает рукав, едва закрывая дверь в комнату. Таша, 03:30 «Врать нехорошо. Разве не так?». Денис, 03:34 «Видишь, как дурно ты на меня влияешь». Таша, 03:36 «:))) Я люблю тебя». Денис, 03:38 «Мидас приглашает тебя на ужин в воскресенье. А я бы с удовольствием послушал о живописи эпохи Возрождения за бокалом вина. За твой счёт, разумеется». Таша, 03.39 «???». Денис, 03.42 «С днём рождения, Таш. Увидимся на выходных». В наушниках, безвольно болтающихся на уровне груди, кто-то обещает, что будет с ней до последнего вздоха. Переворачиваясь на бок в своей кровати, Наташа знает, что он будет с ней и после.